В Марию Стюарт влюбился даже второй сын королевы Катрин — Карл (будущий Карл IX). Позже, уже после отъезда Марии на родину, он даже заказывал Пьеру Ронсару (1524–1585), известному французскому поэту своего века, главы „Плеяды“, нежные и чувствительные поэмы, посвященные отсутствующей красавице и тени покойного брата.
„Я видел сам, — говорил Брантом, — как он был влюблен. Он неизменно смотрел на портрет с восхищением и не мог налюбоваться“[234].
Определенно, Марии Стюарт следовало предпочесть принца Карла хилому и нелюбвеобильному дофину, совершенно неспособному погасить ее пламя. Но в сем случае ничего изменить было нельзя. К тому же Франциск II, ее законный супруг, был всецело поглощен этой первой и последней страстью своей короткой жизни. И Екатерине, пожалуй, пришлось бы в один прекрасный миг начать борьбу и против нее, если бы она точно не знала, что правление ее сына будет кратким. Королева-мать недаром доверяла астрологам. Они ей это предсказали неоспоримо и несомненно. Так что Марии Стюарт, преисполненной чувства собственного превосходства (предрассудками крови, расы и рождения) и потому рассматривающей свою свекровь как особу низкого происхождения, „истинную дочь итальянских купцов“, нечего было противопоставить умудренной опытом „волчице“. Поскольку дни Франциска (в силу состояния его здоровья) были сочтены, Екатерина спокойно готовилась к предстоящей борьбе — изучала, анализировала, сравнивала, ждала; и потому даже заговор в Амбуазе [236] нисколько ее не взволновал. Бесстрастная свидетельница пыток и казней, она присутствовала на них с тем же спокойствием (а быть может, плохо скрываемой радостью), с каким римские матроны присутствовали на боях гладиаторов.
Очевидцы казней так описывают развернувшиеся события. На улицах Амбуаза лежали мертвые тела и лилась кровь. Луара была покрыта привязанными друг к другу трупами. „Людей обезглавливали, вешали и топили“ в течение целого месяца. „Но самым удивительным было то, что не были соблюдены никакие формы правосудия, несчастных вели на казнь, не зачитав им приговора, не объявив им причину смерти, даже не назвав им имен“. Репетиция Варфоломеевской ночи была проведена. Славный принц Конде, вождь протестантов, готовый на любое предательство, желая избежать гнева короля, сам приказывал казнить несчастных, позабыв на время о том, что был главой заговора, Екатерина Медичи, Мария Стюарт, все дамы двора с высоты дворцовых террас наблюдали ужасные сцены. А кардинал Лотарингский с видом человека, получавшего немалое удовольствие от смерти того или иного отважного заговорщика, замечал: „Поглядите-ка, Сир, на этих обнаглевших безумцев! Даже страх смерти не сможет сбить их спеси и преступной наглости. Как вы думаете, что бы они делили, если бы захватили Вас?“ Герцогиня де Гиз, дочь герцога Феррарского и Рене Французской, силой доставленная на этот спектакль, вбежав после него в комнату королевы-матери, в отчаянии разрыдалась. Королева спросила ее, что же могло случиться такого, чтобы опечалить ее столь странным образом. „Я только что была свидетельницей самой горестной и достойной жалости трагедии… Не сомневаюсь, что в скором времени великое несчастье падет на наш дом, и Бог истребит нас за жестокости и бесчеловечность, сегодня творимые“.
Победоносные Гизы желали заодно умертвить короля Наварры и низкого предателя собственного дела принца Конде, и тот, несомненно, поплатился бы и за свой заговор, и за свое предательство, если бы в этот самый момент Франциск II тяжело не заболел. Королева Катрин, крайне встревоженная всемогуществом Гизов, нашла более благоразумным противопоставление им Бурбонов. Она отложила казнь Конде, и смерть короля, случившаяся 5 декабря 1560 года, спасла ему жизнь. Франциску II было всего шестнадцать лет, из которых он правил всего семнадцать месяцев, довольно долгий срок для подобного короля. „Тогда заметили, — пишет историк Варийяс, — что и родился он во время затмения, и жену взял во время войны, и что зала, которую приготовили специально для того, чтобы судить принца Конде и многих других заговорщиков, стала палатой его агонии и смерти“.
5 декабря 1560 года юный король скончался „в Орлеане от абсцесса в мозгу“ [237], хотя французский историк Мишле утверждал, что он „скончался от этой рыжей кобылы Марии Стюарт“ [238].
Подробности его смерти, как, впрочем, и знаменитого Амбуазского заговора, читатель легко может найти в книге Оноре де Бальзака „О Екатерине Медичи“. Вот как описывает ее великий француз: „Комната, в которой поставил кровать Франциск II, примыкала к большой зале суда. В то время зала эта была отделана деревянной резьбой. Потолок был искусно выложен маленькими продолговатыми дощечками, затейливо разрисованными голубыми арабесками на золотом фоне. Часть этих дощечек, которые были отодраны около пятидесяти лет тому назад, достались одному любителю древностей. Эта комната, стены которой были покрыты гобеленами, а пол застлан ковром, была сама по себе настолько темной, что зажженные канделябры были бессильны рассеять этот мрак. Огромная кровать на четырех столбах с шелковым занавесом походила на гробницу. По одну сторону этой кровати находились королева Мария и кардинал Лотарингский. Екатерина сидела в кресле. Знаменитый Жан Шаплен, дежурный врач, которого сделали потом первым врачом Карла IX, стоял возле камина. В спальне царило гнетущее молчание. Франциск, изнуренный и бледный (переживал недавно все ужасы амбуазских казней), так глубоко зарылся в одеяло, что его загримированное лицо было еле видно. Сидевшая рядом на табуретке герцогиня де Гиз помогала юной Марии, а госпожа Фьеско, стоя в амбразуре окна, следила за каждым словом и взглядом королевы-матери, ибо она знала, как опасно положение Екатерины…
…Итак, в эту ночь вопрос о том, победит ли Екатерина Медичи или Лотарингцы, был поставлен со всей остротой. Прибытие канцлера Лопиталя и коннетабля де Монморанси означало мятеж и следующее утро должно было все решить…“
Утром „молодая королева вместе с герцогиней де Гиз встала посредине между хирургом (им был знаменитый Амбруаз Паре, пытавшийся, хотя и неудачно, спасти жизнь Генриху II), врачами и всеми остальными. Первый врач приподнял голову короля, и Амбруаз (прежде настаивающий на трепанации) сделал ему впрыскивание в ухо. Герцог и кардинал [239] внимательно за всем следили. В это мгновение канцлер Лопиталь распахнул двери королевской опочивальни. В ту же минуту в дверях раздался голос:
— Я прибыл как раз вовремя. Что же, господа, вы решили отрубить голову моему племяннику принцу Конде? Этим вы заставили льва выйти из своего логова, и вот он перед вами.
Это был коннетабль Монморанси.
— Амбруаз, — воскликнул он, — я не позволю вам копаться своими инструментами в голове моего короля! Короли Франции позволяют прикасаться к своей голове только оружию врагов во время сражения! Первый принц крови Антуан де Бурбон, принц Конде, королева-мать и канцлер — все против этой операции.
К великому удовольствию Екатерины, следом за коннетаблем вошли король Наваррский и принц Конде.
— Что все это значит? — воскликнул герцог де Гиз, хватаясь за кинжал.
— По праву коннетабля я снял стражу со всех постов. Черт возьми! Не враги же вас здесь окружают! Король, наш господин, находился среди своих подданных, а Генеральные штаты должны пользоваться в стране полной свободой. Я пришел сюда от имени Штатов! Я представил туда протест моего племянника принца Конде, которого триста дворян сейчас освободили. Вы хотели пролить королевскую кровь, чтобы погубить нашу знать. У меня больше нет доверия к вам“ господа Лотарингцы. Вы приказываете вскрыть череп королю. Клянусь вот этим мечом, которым его дед [240] спас Францию от Карла V, вам никогда этого не удастся сделать…
[236] Тайным главой так называемого Амбуазского заговора был принц Конде, но исполнить похищение юного государя должен был некий дворянин Ля Реноди, Нападение на замок Блуа готовилось на 10 марта 1560 года, о планах заговорщиков донесли Франсуа де Гизу, и двор переехал в Амбуаз. Попытка Ля Реноди овладеть замком провалилась. Заговорщики были схвачены и казнены. Одним из главных изменников их общего дела стал принц Конде.