— Пожалуйста, не сердитесь, фрау Зигала, я потерпел аварию, застрял. Хорошо вот, мальчик мне помог, а то бы я ещё позже приехал.
— Да ведь вы вымокли до нитки! — Она провела рукавом пальто по его волосам. — Только бы опять не поднялась температура.
— Да, фрау Зигала, дожди. Скоро снова зима…
Дитер повёз коляску дальше. Он решил, что уйдёт, только когда инвалид больше не будет в нём нуждаться. Они подъехали к двери дома, и человек откинул с коляски клеёнчатую покрышку. Дитер хотел помочь ему встать, но тут он увидел, что у него нет обеих ног. Дитер испугался…
Господин Клем вошёл в квартиру, передвигаясь на руках. Фрау Зигала дала ему тёплую вязаную кофту и вытерла лицо и волосы. Господин Клем был очень взволнован случившимся. Он кашлял. Дитер принёс ему из коляски одеяло.
— Да, только бы всё сошло благополучно, — сказала фрау Зигала. Она обернулась к Дитеру: — Большое спасибо, мальчик. А как тебя зовут?
— Дитер Шумахер.
— А меня — фрау Зигала. Я ухаживаю за господином Клемом. Скажи, а ты не мог бы ещё как-нибудь к нам зайти — вот к господину Клему?
Прощаясь с господином Клемом, Дитер спросил, не помешает ли он, если будет иногда заходить.
— Да что ты! Это будет отлично. И ты расскажешь мне про школу. — Господин Клем закашлялся.
Фрау Зигала проводила Дитера до двери. Она рассказала ему, что господин Клем вернулся с войны без ног. И ещё у него прострелено лёгкое.
— Он тяжело болен, и если ты вправду придёшь, он будет очень рад. Расскажешь ему, как там сейчас у вас в школе. Ведь раньше он был учителем…
Так Дитер познакомился с господином Клемом. Он и его друзья не раз потом приходили в гости к Клему и рассказывали ему о своей жизни: о своих приключениях и озорных проделках, о своих бедах и радостях, об успехах и планах на будущее — обо всем, о чём ты прочтёшь тут дальше.
Фрау Зигала тоже сидела здесь долгие часы вместе с ребятами. На прощанье она иной раз говорила: «Ну, вы настоящая банда!» или: «Ах вы бедняги, сколько же вам пришлось пережить!» А то похлопает кого-нибудь по плечу и скажет: «Ну молодцы, это вы правильно! Вот бы и мне сейчас было опять тринадцать!»
Вернувшись в комнату к господину Клему, она часто вытирала глаза концом передника. Она думала о своём сыне. Вот так же весело и он смеялся, так же сияли его глаза. Теперь ему было бы двадцать девять… если бы не война.
А Клем открывал ящик письменного стола, доставал бумагу и ручку и начинал писать. Иногда он засыпал за своей работой. Фрау Зигала замечала это, потому что на другое утро в его комнате все ещё горел свет.
— И что это вы всё пишете? — сердилась она. — Такой больной человек, и не спит по ночам!
Что же писал господин Клем в свои одинокие ночи? То, что он записал, начинается со следующей главы.
Всякий раз, когда после летних каникул переходишь в следующий класс, сам себе кажешься ужасно важным. На «мелюзгу» смотришь сверху вниз, на всех этих ребятишек, которые мельтешат где-то там, в самом низу нашей лестницы в восемь ступенек. А в один прекрасный день сам ты взбираешься на верхнюю ступеньку. Над тобой уже никого нет, ты на самом верху, и скоро тебе придётся прыгнуть. Но куда, как?
Каждый спрашивает тебя, кем ты собираешься стать.
Когда поглядишь назад, на все эти годы, удивляешься, как быстро прошло время. Как всё изменилось с сорок пятого года! Приходишь на какую-нибудь улицу, где и не был-то меньше месяца, а там уже новая стройка, дом до второго этажа совсем готов. Глазам своим не веришь, а тут ещё с верхотуры кто-то кричит:
— Эй, Дитер! Дитер Шумахер!
Это Альфред, который пять лет назад, может, сидел на той же парте в восьмом классе, на которой сейчас сидишь ты.
Но я хочу рассказать всё по порядку. Я начну сначала.
В сорок пятом году я пошёл в Берлине в школу, а теперь я уже в восьмом классе. Сколько всякого с нами было с тех пор, как мы ходим в школу! Но пожалуй, надо начать ещё раньше. Я ведь не из Берлина, не берлинский мальчишка, как думают некоторые. Моих родителей я почти не помню. Отец мой погиб на войне, а мама умерла в последний год войны. Одна женщина из нашего эшелона — я называл её тогда тётя Эрна — взяла меня к себе. Её муж тоже погиб на войне, и она ехала в Берлин к своим родителям. Тетя Эрна любила меня, и я её любил.
Мы пережили в дороге много ужасного, но про это я сегодня рассказывать не буду, а то можно было бы рассказывать без конца.
Когда мы наконец добрались до Берлина, оказалось, что отец тёти Эрны умер, а мать у неё старая, но жива и здорова. Каждый вечер она уходила спать в бомбоубежище, потому что, когда спала дома, не слышала воздушной тревоги. «Я ещё долго жить собираюсь!» — говорила она. Она сначала подумала, что я сын тёти Эрны, и сердилась, что ей ничего обо мне не писали. Но тётя Эрна рассказала, как она меня нашла. Мне велели называть её бабушкой. Это мне понравилось, раньше у меня не было бабушки.
Бабушкин дом два раза разбомбили. У неё всё пропало, а она всё равно была весёлая. Всякий раз, когда я бухался на пол вместе с моим хромоногим стульчиком, она находила какое-нибудь шутливое слово, чтобы меня утешить. Два стула, старый-престарый стол и мой калека-стульчик — это и было всё бабушкино имущество, когда я к ней приехал. Однажды я нашёл доску, и мы положили её на два больших стула. С этого дня я сидел между мамой и бабушкой. Мой стульчик перекочевал на кухню — в плиту. Да и пора было.
Тётя Эрна хотела, чтобы я называл её мамой. Я и сам давно уже втайне хотел этого. Мою настоящую маму, которая погибла в эшелоне, я всё равно всегда помнил. Её я забыть не мог. Моя новая мама была ко мне очень добра, и я любил её.
В последние дни апреля мы вообще больше не выходили из бомбоубежища. Бомбили так часто, громыхало так громко, что голова кружилась.
Вокруг бегали какие-то люди, похожие на привидения. Пахло разрушением и дымом. Женщины иногда начинали вдруг кричать, а потом падали. Мы, дети, забивались в самые дальние, самые тёмные углы убежища.
— Пора кончать с этой так называемой «защитой отечества», — говорила бабушка. — Дождутся, что от Берлина вообще ничего не останется.
Повсюду лежали трупы.
Потом пришла весть, что Гитлер покончил самоубийством.
— Хоть раз в жизни этот подлец сделал что-то разумное, — сказала бабушка. — Только вот опоздал на двенадцать лет!
В один прекрасный день прикатили русские танки. Земля так и гудела под их гусеницами. Война кончилась.
Один советский танк остановился перед нашим домом. Солдаты вылезли из него. Они смеялись и обнимали друг друга. Потом они вошли в убежище.
Солдаты дали мне хлеба и леденцов. Это был просто праздник. Они поехали дальше, но женщины не решались выйти из убежища, потому что думали, что их убьют или сошлют в Сибирь — так писали тогда в газетах.
— Вы и до сих пор все этому вранью верите? — спросила моя бабушка.
К вечеру в убежище вошёл советский офицер И сказал нам по-немецки:
— Идите в свои квартиры, убирайте — войне конец! Мы всегда знали, что она окончится в Берлине!
Солдаты были счастливы.
— Война капут! — повторяли они всё снова и снова.
Бабушка подала им руку и сказала:
— Гитлер капут!
Старый усатый солдат обнял её. Вечером они пели красивые песни, каких мы раньше никогда не слыхали, и играли на гармошке.
![Аннемари и капитан i_018.png](https://litlife.club/books/178813/read/images/i_018.png)
На многих окнах висели белые флаги из простыней, а на нескольких развевались красные. Я удивлялся некоторым жителям нашей улицы. Они просто одурели от радости; смеялись, плакали, обнимали солдат…
Бабушка показала мне одного человека с белыми как снег волосами. Лицо у него было бледное-бледное.
— Посмотри на него. Двенадцать лет нацисты держали его в тюрьме. Раньше волосы у него были чёрные.