Люба собрала кое-какие вещи и поехала проведать своих родителей в село, а заодно и договориться оставить меня у них. Для подобного путешествия по железной дороге ей потребовалось целый день простоять в очереди, чтобы получить разрешение в управлении дорог. Затем она попрощалась со мной и сказала, что через два дня вернется, и велела не подходить к двери, как бы в нее ни стучали и ни звонили. Вернулась она лишь на четвертый день, а я почти все это время провел в шкафу с книжкой, но читать не мог из-за волнения — боялся, что она не вернется и я останусь один. Она была какая-то не такая, как обычно. Люба больше не заговаривала о селе, и только уже через несколько лет после войны я узнал, что его сожгли немцы из-за того, что жители помогали партизанам.
Самыми ужасными были последние дни перед освобождением города — электричество отключили, повсюду были развешаны листовки с приказом всем покинуть город, за неисполнение — расстрел. Мы все это время провели в квартире, теперь уже и Люба стала затворницей. В доме никого из жильцов не осталось, он и до этого был полупустым — многие эвакуировались перед тем, как в город вошли немцы.
Не буду рассказывать, что мы пережили, но и с приходом советских войск страх нас не покинул. Женщин, которые путались с немецкими офицерами, энкавэдэшники выявляли и отправляли в лагеря. Любу эта участь миновала. Хоть она и была на четвертом месяце беременности, завела близкое знакомство с офицером из комендатуры, и тот ей много в чем помог.
Она присутствовала на казни предателей-полицейских, их повесили на площади Калинина[59]. Среди них был и Евсеич. Невероятно, но он узнал ее в толпе и начал кричать: «Вон стоит немецкая подстилка, шлюха!» Грузовик, на кузове которого они стояли, тронулся, и еще несколько секунд плясали в воздухе их ноги.
Смерть Евсеича и то, что спасение еврейского мальчика было ее заслугой, немного успокаивало Любу, но оставался страх, что о ее прошлом станет известно. Этот страх заставил ее отказаться от артистической карьеры, она не хотела быть на виду. Но в театр Люба все же попала — стала костюмершей. Иногда даже выходила на сцену в роли прислуги или в массовке. У нее был любовник — один из маститых театральных режиссеров, он мог бы ей помочь с карьерой артистки, но здравый смысл удержал ее от этого шага. Лишь в шестидесятые годы, при Хрущеве, она попыталась изменить свою жизнь и все же стать артисткой, но вскоре поняла, что годы ушли, а с ними и то, что когда-то разглядела в ней моя мама.
— Она была беременна и, наверное, родила. Какова судьба этого ребенка?
— Люба нашла кормилицу и отвезла мальчика в село, где тот и рос. Знакомые и друзья считали его ее младшим братом, о судьбе которого она постоянно заботилась. Один я знал правду, но молчал до сегодняшнего дня. Она заботилась и обо мне, пока я после восьмого класса не поступил в училище. Дальше я сам строил свою жизнь. Я не захотел возвращаться в квартиру, откуда ушли в Бабий Яр мои родители и где провел почти два года, прячась в шкафу. С годами у меня даже развилась клаустрофобия — я не пользуюсь лифтом и вообще боюсь замкнутого пространства.
Олег был разочарован — после всего, что он узнал, ювелир уже не был главным подозреваемым. Любовь Гавриловна спасла ему жизнь, поставила на ноги, и он был ей очень благодарен за это. Бывает, конечно, что страсть коллекционера, желание завладеть вожделенным предметом побеждает все остальные чувства.
— Раз вы были ее близким другом и к тому же коллекционером, то наверняка знали, какие сокровища имелись у Любови Гавриловны.
— Сокровища или даже коллекция — это громко сказано. Ценности были, предполагаю, дорогостоящие, но она мне их никогда не показывала, хотя я знал об их существовании. За последние годы она много чего из них продала. В молодости Люба была очень красива, ею увлекались состоятельные мужчины, имевшие один общий недостаток — они были женаты. Зато они дарили ей много красивых и ценных вещей. Когда молодость прошла, ей уже самой пришлось делать подарки мужчинам, привязывая на какой-то срок к себе. Когда Люба собиралась продавать какую-либо вещь, то всегда вначале предлагала ее мне. Если вещица мне не подходила, я рекомендовал Любе того, кто мог ею заинтересоваться, и прикидывал реальную стоимость.
— У нее были золотые предметы, относящиеся к скифскому периоду?
— Теперь понятен ваш интерес к скифской культуре… Похоже, я знаю, что вас интересует. За месяц до смерти она попросила меня прийти к ней вечером. Прихожу — она встречает меня в длинной белой тоге, увешанная драгоценностями, и начинает читать мне отрывок из античной пьесы — что-то очень грустное. Я это понял так, что она в очередной раз осталась одна, без любовника. Меня поразила золотая диадема у нее на голове, и, подождав, когда она дочитает текст до конца, я попросил дать ее посмотреть. Сразу понял, что это древняя вещица, особенно меня заинтересовали слова на древнегреческом, высеченные на внутренней стороне обруча. Расспросил Любу, и она рассказала мне то, что знала об этой золотой диадеме от Штюрнера. Поговорил с историками, сам покопался в библиотеках и пришел к выводу, который любого историка, изучавшего скифский период, приведет в ярость. Эта диадема — корона скифского царя Скила! — Ювелир важно посмотрел на Олега, ожидая, как тот прореагирует на его слова.
— Если рассмотреть монету с изображением царя Скила, которую чеканили в подвластном ему городе Никонии, то можно увидеть у него на голове эту диадему, а не кожаную повязку, придерживающую волосы, как считали прежде. То, что это был именно знак царской власти, а не украшение, подтверждает надпись «базилевс», то есть царь. Скил — известная историческая личность, о нем упоминал Геродот. Агаст — тоже имя царя, хотя считается, что следующим был убивший Скила Октамасад. К сожалению, средневековый источник, о котором говорил Штюрнер и в котором излагается история Агаста, сына Октамасада, я не нашел.
— Не предлагали ли вы Фроловой выкупить у нее эту уникальную вещь?
Ройтман снисходительно улыбнулся и посмотрел на Олега так, словно тот сказал нелепицу.
— У меня этого даже в мыслях не было. Вы хоть представляете, сколько она может стоить, если будет доказано, что это настоящая корона? Гойхманы в свое время получили за полукилограммовую подделку эквивалент шестидесяти килограммов золота. Сейчас, я думаю, нашлись бы коллекционеры, которые дали бы гораздо большую цену. Люба не афишировала ее наличие у себя, и это позволило ей более-менее спокойно жить… Такая вещь предназначена для солидных музеев, а не для частных коллекций. Я опасался бы хранить ее у себя.
— Почему? У вас и так много ценных вещей, и грабители…
— Дело не в грабителях, молодой человек. С точки зрения физики все вещества, имеющие в своей структуре кристаллические решетки, обладают способностью запоминать и накапливать информацию. Драгоценности и золото «впитывают» в себя алчность и страсть желающих обладать ими. Все владельцы этой диадемы рано или поздно плохо заканчивали, умирали не своей смертью, не миновала эта участь и Любу. Она мне рассказала, что боялась этой короны и на протяжении многих лет к ней даже не притрагивалась. Первый раз она взяла ее в руки год тому назад — ее тогда одолевала страсть к одному человеку, и она решила его подразнить диадемой.
— Это Редькин-Базаров, — догадался Олег.
— Может быть. А второй раз она сделала это, когда пригласила меня к себе, — ее одолела депрессия. Ночами ее часто мучили кошмары — снились всадники, несущиеся по степи.
2
Павленко открыл сейф, спрятал туда бутылку коньяка, принесенную Олегом, а взамен достал на треть полную.
— Через два дня ты бы меня здесь не застал — буду уже пенсионером. Впереди меня ожидают рыбалка на зорьке, ароматная уха и каждый день, как воскресенье. По правде говоря, у меня за все время работы в органах нормальных выходных не было — постоянно что-то случалось, и надо было идти на службу.
59
Ныне майдан Незалежности.