— И что ты ответил ему?
— Я сказал, что я не знаю.
— Хорошо. Так и продолжай говорить, если кто-нибудь спросит тебя об этом.
— Но ты уходишь?
Саймон поднес к губам палец.
— Не спрашивай.
— Хорошо. — Минчао пожал плечами. Похоже, он собирался о чем-то заговорить, но передумал. А затем передумал еще раз, и все-таки решился. — Мне будет жаль, если ты уйдешь, — сказал он. — Я думаю, это плохая мысль.
— Почему?
— Отсюда невозможно бежать. Ты не сможешь выдавать себя за китайца. Здесь негде спрятаться. От деревни до ближайшей границы много верст.
— Семьсот пятьдесят миль до Гонконга. Я думаю, именно столько.
— Ну вот видишь! Это же невозможно!
— На свете нет ничего невозможного, Минчао. Все это вопрос смелости.
Минчао долго раздумывал над словами Саймона, ничего не говоря. Наконец он сказал:
— Желаю тебе удачи. Спокойной ночи, шурин Саймон. Может быть, прощай?
— Спокойной ночи, Минчао.
— Я увижу тебя завтра на своей свадьбе?
Когда англичанин промолчал в ответ, Минчао снова пожал плечами, достал из кармана спички и зажег фонарь. В свете потрескивавшего фитиля он пристально всмотрелся в глаза Саймона, безуспешно пытаясь что-либо понять. Наконец он сдался и направился прочь, поминутно останавливаясь и оборачиваясь. Он все махал рукой. Саймон следил, как Минчао осторожно движется по темной улице, пока свет его фонаря не исчез из виду. Затем он вернулся в дом и расстелил карту на столе в кухне. Она была именно такой, как описал ее Минчао: очень старая. Но она вполне подходила. Саймон порылся в выдвижном ящике кухонного стола Кайхуэй и нашел там огрызок карандаша. Он провел жирную линию, соединяющую Чаян и Тунлунь, — ближайший город. Потом продолжил линию на юго-восток, примерно в направлении Гонконга. Ловушка была простенькой, но, если Цю обнаружит карту, ему будет несложно решить, в какую сторону подались беглецы. Саймон сложил карту и засунул ее за буфет так, чтобы самый уголок высовывался наружу. Вроде и не бросается в глаза, но всякий, кто проведет тщательный обыск в доме, обязательно ее обнаружит. Он уже собрался погасить свечу, когда услышал шум и увидел, как в кухню вошел Мэт.
— Готов?
— Да. Ди провела все как надо?
— Конечно. Ты подготовил постель?
— Да, постарался. Если смотреть от двери, то это выглядит так, будто Ди и Тинчень спят рядом. Все нормально, только если не подходить ближе.
— Я проверю. Ты знаешь дорогу?
— Конечно. Ты достаточно часто повторял нам все это.
— Надеюсь, что так. Страшно?
— He-а. Это же приключение! Все, что угодно, лишь бы выбраться отсюда! Только…
— Только что?
— Ну… малыш. Тинчень.
— И что же он?
— Это кажется в какой-то степени жестоким.
— Я знаю. Мэт, помнишь, ты однажды обвинял меня в чересчур высоконравственном поведении?
— Да! На следующий вечер после того, как взорвали завод.
— Ты сказал тогда, что моя высокая нравственность должна быть мне сильной помехой в делах.
— Я помню это.
— Ты все еще так считаешь?
Мэт промолчал.
— Жизнь — это не только бизнес.
— Думаю, да.
— Что более важно для нас — выбраться отсюда, или не подвергать риску маленького Тинченя?
Мэт не раздумывал.
— Выбраться отсюда.
— Правильно. Это все только вопрос выбора, точнее выбора цели, не так ли? Вопрос выбора приоритетов.
— Думаю, ты прав.
— Вот и заруби себе это на носу. И не будь слишком самоуверенным. Сохраняй спокойствие, но помни все, что я тебе говорил. И еще вот что, Мэт…
— Да?
— Бога ради, хорошенько присматривай за ребенком.
Мэт не двинулся с места. Внезапно он подошел к отцу и обнял его. Саймон подавил удивление и обнял Мэта в ответ, прижав сына к себе так крепко, как только мог.
— Пока, па. И удачи тебе!
Саймон выпустил сына через заднюю дверь и смотрел ему вслед, пока силуэт его не растворился в темноте. Итак, дети ушли, и он не знал, когда снова увидит их. От этого ему стало не по себе. Вдруг он почувствовал, что ему страшно. Когда Джинни подошла к мужу и положила руку ему на плечо, ее поразило, что дрожь сотрясает все тело.
— С тобой все в порядке? — спросила она.
— Я немного… — он резко тряхнул головой, — немного устал, только и всего.
— Мы должны дать им старт. Пойдем в другую дверь. Ты зайдешь первой, так будет естественней. А я зайду чуть позже.
Но, прежде чем они оба успели двинуться, дверь открылась, и в кухню, хромая, вошел Цю, тяжело опираясь на руку своей жены. Цинцин подвела его к ближайшему стулу и осторожно помогла ему сесть. Цю сморщился от боли. Он вытянул левую ногу вперед. В икре нога была перебинтована, и повязка доходила до колена. Сквозь белую марлю кое-где проступала кровь.
Саймон ободряюще улыбнулся Цю.
— Я рад видеть вас на ногах, Цю Цяньвэй. Почему бы вам не отдохнуть? — Он говорил по-китайски, чтобы все присутствовавшие его поняли.
— Я могу отдохнуть и здесь. Главное, чтобы нога не онемела. Эта докторша слишком мягкотелая. Для армии она не подошла бы.
Его лицо снова скривилось в гримасе. Саймон не мог понять, как это человек такого тщедушного телосложения способен переносить такую боль и находиться на ногах.
— Вам ничего не надо? — спросил он.
— Благодарю вас. Я ничего не ел. Моя жена найдет что-нибудь. Цинцин, давай-ка…
— Цинцин, там еще осталось немного супа из соевого творога.
— Спасибо, товарищ Юнг. — Цинцин подошла к плите и зачерпнула из кастрюли, налив в деревянную миску немного супа, она поставила еду перед мужем. — А вы не хотите поесть? — спросила она Саймона.
— Да, я съел бы немного. Благодарю вас.
Цинцин наполнила другую миску и подала ее англичанину.
— А вы, товарищ Линьхуа?
Джинни покачала головой.
— Вы не можете уснуть? — спросил Саймон у Цю.
— Нет, не могу. Все, кроме меня, спят. Кроме нас.
— Может, мы составим вам компанию, или вы хотите побыть один?
Цю раздумывал слишком долго, чтобы его ответ показался убедительным.
— Вам нет нужды оставаться со мной. — Еще одна пауза. — Вы, наверное, устали.
Но несмотря на его слова Саймон уселся поудобнее, причем так, чтобы, повернув голову влево, он мог видеть лицо Цю.
Джинни уселась напротив мужа, а Цинцин подвинула свой стул поближе к Цю, сидевшему во главе стола.
— Так что же случилось сегодня, Цю Цяньвэй? — спросил Саймон.
— Меня сбил глупый крестьянин своей телегой.
Саймон задумчиво помешал ложкой в миске с молочно-белым густым соевым супом.
— Это несчастный случай?
Цю пожал плечами.
— Я так не думаю, но я ничего не могу доказать.
— Может, это и к лучшему, что не можете.
Цю едва заметно улыбнулся и съел еще пару ложек супа.
— Может быть. — Желание поболтать с кем-нибудь постепенно становилось все более очевидным. — Что имела в виду эта докторша? Ци и шэнь… По-моему, все это чушь.
— Она цитировала единственный известный ей источник — классический труд якобы эпохи Хуанди — Желтого императора,[33] единственный источник по теории для всех китайских специалистов народной медицины. Это «Ней цзин».
— Товарищ Юнг, откуда вы это знаете? — удивляясь, спросила Цинцин.
— Я читаю. Я слушаю. Трудно охарактеризовать, что такое ци. Оно согревает тело и защищает его от болезней. А шэнь — это дух, жизненная сила. По-моему, доктор была права, когда говорила, что Цяньвэю недостает этого.
— Вы такой же, как и многие другие иностранцы, Саймон Юнг, — насмешливо заметил Цю. — Вы любите Восток, но для вас он — только легенда и загадка. Мы, те, кто живем в Китае, знаем его лучше.
Саймон пропустил насмешку мимо ушей.
— Мне жаль, что вас отправили сюда, — сказал он вдруг.
— С чего бы это вам жалеть меня?
— Ну тогда жаль вашу жену и сына.
— A-а, да! Они оба «смотрят сквозь туман, но не могут разглядеть свой дом».
33
Желтый император, или Желтый предок (2698–2598 гг. до н. э.) — культурный герой, один из родоначальников китайской нации. В системе религиозно-мифологических представлений — изобретатель многих орудий труда, одежды, обуви, лодок, помещений и т. д. Продолжатель фармакологических изысканий. Мифы о нем фигурируют в «Хуанди ней цзин».