— Ты еще будешь меня учить! — огрызнулся генерал.
Казалось бы, у генерала были все основания расправиться с подчиненным Буслаевым по совокупности всех высказываний — и ему в лицо, и сейчас Телегину. И свидетель, что называется, был под руками. Но этого не произошло. Почему, что его сдерживало?
Отпустив Телегина, генерал задумался: Буслаев ведет оперативную разработку серьезной преступной группы — резидентуры английской разведки, действующей на территории Москвы. Дело многотомное, находится на контроле у руководства. Настолько сложное, что в нем сам черт ногу сломит. Поручи другому оперативнику — еще напортачит, тогда и мне головы не сносить. Буслаев же провел по нему ряд остроумнейших оперативных комбинаций. В результате добыл ценнейшую политическую информацию, которая ушла наверх. Вот-вот дело должно быть закончено. И тогда ему перепадет орденишко, что вовсе не помешает в дальнейшей моей карьере. Так что, торопиться с Буслаевым не стоит. А вот компромат на него следует накапливать и начать хотя бы с рапорта Телегина. Что-нибудь изобразит осведомитель «Волгин». Организуем подслушивание его разговоров по телефону.
Это была корысть. Но такой Петров человек: из успеха подчиненных старается извлечь выгоду для себя. Ну а потом, потом можно и расправиться.
И совесть его душу за это не скребла, не грызла, не судила.
Начальник отдела полковник Новиков встретил Антона Буслаева вопросом:
— Чем занимаешься?
— Разрабатываю агентурную «комбинацию» по делу «Альбионцы».
— Это важно, но придется прерваться на пару суток.
— Что-нибудь архиважное?
— В Коломенский район едет Никита Сергеевич Хрущев. И хотя у него своя охрана, нам приказано обеспечить на его маршруте надлежащую оперативную обстановку. Тебе предстоит выехать туда заблаговременно и просмотреть дела по линии «Т». Разобраться с ними и, наряду с начальником Горотдела, взять на себя всю полноту ответственности за поведение проходящих по ним лиц.
— Мне как-то не с руки вроде бы… — потупил взгляд Антон.
— Смущает ответственность? — лукаво спросил полковник.
— Вы же знаете, что это меня не пугает. «Альбионцы» на контроле у генерала. Он поставил жесткие сроки.
— Я договорюсь с генералом. Должен был бы поехать начальник отделения «Т», но он лежит в госпитале с язвой желудка. Так что в путь-дорогу, Антон Владимирович! В отношении машины я распорядился.
Буслаев встал.
— Я наделяюсь какими-либо правами?
— Действуй, как полномочный представитель Московского Управления. Желаю успеха. — Новиков пожал ему руку.
Если к делам по шпионажу спецслужб Запада Буслаев относился с уважением профессионала, то дела по террору у него вызывали чувство брезгливости и даже отвращения. Вот и сегодня он ехал в Коломну, в город, в котором не раз бывал, вспоминал исторические памятники, поражавшие его воображение, а думал о том, с какой непристойностью ему предстоит встреча.
Это сейчас дела с окраской «террор» сосредоточены в одних руках, в отделении «Т». Совсем недавно они были разбросаны по разным подразделениям. И в его производстве находилось одно из таких дел, которое он принял от предшественника. Оно было заведено на художника Поваляева. По этому делу проходил художник Жарковский.
Из дела было видно, что Поваляев выезжал в Испанию. К советской власти относится враждебно. Сравнивая нашу жизнь с тем, как живут за границей, приходил к выводам далеко не в пользу Советского Союза. Винил во всем политическое руководство страны, прежде всего Сталина. Желал им поражения. Антон понимал, что это — следствие, но в чем причина его озлобленности?
Буслаев встретился с двумя источниками, донесения которых находились в деле. Они подтвердили то, о чем сообщали ранее. «Но где же здесь террор? — спрашивал он себя. — А суждения, мысли… Правильно ли у нас поступают, добиваясь единомыслия и любви к вождям? Да и возможно ли это? Мысль не может быть преступной, тем более наказуемой в уголовном порядке!»
Чтобы успокоить свои сомнения или утвердиться в них, Буслаев решил лично встретиться с Поваляевым. Придя к нему домой, представился корреспондентом «Вечерней Москвы», сказал, что имеет поручение написать очерк о московских художниках и хотел бы в связи с этим с ним побеседовать.
Поваляев познакомил с ним жену и своего друга Жарковского. Всем им было уже за семьдесят. Комнатка в ветхом домишке с печным отоплением и без водопровода была крошечной. Стол, книжный шкаф, гардероб, сундук и три табуретки — все, что находилось в ней. Не было ни кровати, ни дивана. Спали старые люди, видимо, на полу и на сундуке.
Буслаева посадили на табуретку у самой двери.
Поваляеву льстило, что им заинтересовалась пресса. Охотно рассказывал о себе. Еще до революции, будучи членом общества художников «Бубновый валет», побывал в Испании. Показал несколько небольших городских пейзажей, исполненных там маслом. Они были в стиле импрессионизма и очень хорошо смотрелись. О живописи Поваляев мог говорить сколько угодно. Время от времени к разговору подключались его жена и Жарковский.
Чувствовалось, что всех их одолевает ностальгия по прошлому. Взахлеб говорил Поваляев и о жизни художников в Испании, в Германии, где он провел тогда же несколько недель. Здесь же он не имеет ни приличного жилья, ни денег, будучи талантливым человеком, влачит жалкое существование.
— Может быть, после вашей публикации что-либо изменится в моей жизни к лучшему, — сказал он. — Сейчас же никакого просвета. А как хочется пожить по-человечески!
Глаза его светились надеждой.
— Все идет к лучшему, — вставил Антон.
— Да нет, от лучшего мы ушли и вряд ли к нему придем снова, — с сожалением произнес Поваляев. — Знаете, о чем мечтаю? Чтобы Россия наша стала сильной, могучей, богатой державой. И чтобы в ней было больше свободы!
В те же дни Буслаев вынес постановление о прекращении дела на художника Поваляева по окраске «террор», как заведенного без достаточных на то оснований, с одновременным снятием его с оперативного учета.
По его просьбе, главный редактор «Вечерки» Постнов позвонил в отдел распределения жилплощади горисполкома, рассказал, как живет семья деятеля искусств. Попросил предоставить ему площадь побольше и с удобствами. Там обещали произвести обследование условий его жизни и по возможности выделить комнату за выездом в хорошем доме.
Прочитав справку о встрече с Поваляевым, полковник Новиков спросил Антона:
— Мы можем быть уверены в нем?
— Абсолютно, товарищ полковник! И не террорист он, и не антисоветчик! Он просто устал так жить. Любой зверь взвыл бы от такого. А власть винит во всем… Крамольные мысли для него — отдушина.
— Значит, патриот.
Сказав это, Новиков утвердил постановление, вынесенное Антоном Буслаевым.
Проезжали город Бронницы. Скоро Коломна.
Поваляев же и сейчас не выходил у Антона из головы.
Спустя пару недель после посещения его, Антон заехал ненадолго к себе домой. И вдруг звонок в дверь. Он открыл ее. Перед ним стояли Поваляев и Жарковский. Оба с палочками. Какие-то встревоженные.
— А мы к вам, — сказал Поваляев. — Разрешите?
— Конечно-конечно! Проходите, пожалуйста. Я сейчас…
Антон быстро проскочил в свою комнату, освободился от пистолета «ТТ», висевшего на ремне, от портупеи.
Когда художники приковыляли в комнату, предложил чайку выпить. Они любезно отказались.
— Что привело вас ко мне? — поинтересовался Антон.
— Видите ли… — начал Поваляев. — Я позвонил в редакцию «Вечерней Москвы», хотел сделать дополнения к тому, что рассказал вам о себе, но мне ответили, что такой в газете не работает.
Художник внимательно следил за реакцией Антона, но лицо его ничего не выражало и было спокойным.
— И тогда подумали, — продолжал он. — Вы показывали мне удостоверение в красной обложке. Этот цвет, как известно, не только журналисты обожают…