Пока я прибирал на кухне, Фарафонов, хоть и был без ума, неслышно уполз в свое заповедное логово за книжные шкафы, подсунул под голову стопу журналов «Наш современник», которые в трезвом состоянии просматривал с презрением, и с оглушительным храпом беспечно уснул...
Утром Фарафонов, несмотря на мятое, с кулачок, лицо и плотвяные розовые глазки, был холоден, деловит и строг.
– Насчет невесты я все устрою, старичок. Все будет тип-топ, – сказал, затягивая под горлом голубой галстук. И добавил: – Не пойму как, но ты на меня благотворно действуешь. На месте Ельцина я бы тебя не выгонял, а держал при себе юродом.
Фарафонов еще чего-то нагородил без пути и ушел, потряхивая своим грузным портфелем, в котором, судя по весу, кое-что еще сохранилось из напитков. Знать, приходить в чувство членкор собирался в другом, более благородном месте, где подают французский коньяк и черную икру в фарфоровой тарелке восемнадцатого века, а откушивают серебряной ложкой.
По городу мела поземка. Я провожал Фарафонова взглядом, низко склонившись с балкона, словно хотел вывалиться. Дома стояли как привидения. Москву затягивал хаос. За Лосиным островом вздымался черным шлейфом пожар, застилая половину неба, в окно натягивало зловещим дымом. В ущелье с протягом гудел ветер, выдираясь на волю, кидал охапками снег, заталкивал людей в подъезды. Смерть сулилась отовсюду, откуда и век не ждалась. Уходящий Фарафонов сверху был похож на засохшую будылину в зимнем поле, уже отсеявшую семена. А счастливые Фарафончики разбежались по белу свету – подальше от погибающей земли, оставив отца своего замирать в одиночестве... Вот и плодись после этого... Господи, прости меня, грешнаго, и помилуй!
В проеме меж домов едва прояснивал куполок церкви, похожий на яичный желток, и мне показалось, что Фарафонова, против его воли, спутним ветром несет туда, где бровастый отец Анатолий сыщет приветных слов и для души. Фарафонов был весь упакованный, отлаженный для нынешней жизни, а я, неустроенный и негодящий, отчего-то жалел его, как вовсе пропащего. Но Фарафонов, наверное, услышав мои жалостные мысли, вдруг резко отвернул от храма к проспекту и пропал в метели, как наснился.
«Приведется ли еще свидеться с нечаянным гостем? Когда еще заявится, свалится, как кирпич на голову?» – вдруг с грустью подумал я. Ведь, скверные, отчаянные времена на дворе: нынче на гостьбе, а завтра на погосте. Встретились случайно, а разминулись уже навсегда. Вот она, система сбоев, во всей своей трагической силе, одни, плача, тащутся на кладбище, а другие смеются им вослед...
Намерзнувшись, я ушел с балкона и, собравшись в грудку меж книжных архипелагов, словно спрятавшись от всего мира, еще долго не мог освободиться, уносясь в прогал железной ограды, под куши пригнетенных снегом берез, в сумеречный жарко натопленный придел, где можно отогреться и прийти в себя. Я вдумывался в смысл последних странных слов Фарафонова, звучащих как напутствие, признание и приглашение: «Павел Петрович... Вчера мы славно проводили с тобою второе тысячелетие и захлопнули за ним дверь. Это праздник, который достался лишь нам, посвященным».
Может, он намекнул, что меня примут в орден «органистов»?.. А что: я, серый невзрачный человеченко, им бы очень пригодился, невидимо проползая в потайные уголки власти. Тем более что с год я пробыл на том зыбком холме и кое-что постиг.
5
Я по наивности думал, что добросердное дело, которое затеял по минутной слабости, затянется и станет меня притирать, как тесные штаны, а оно вдруг сварилось в считанные дни. Катузовы в самый пост, к Рождеству, уже въехали к Поликушке, и новоселье решили справить в Христов день...
Моих забот, к счастью, оказалось с гулькин нос: я лишь подсказал Зулусу место, куда можно бить клинья: «т.:444-34-46, позвать Семена Аркадьевича». И все, никаких душевных потрат. Остальное спроворил Зулус. Он прикатил из деревни при всем параде: в дубленой турецкой шубе, в черном костюме и при наградах. Два военных ордена и шахтерское прошлое сразили Поликушку в самое сердце... О чем шел разговор, на каких тонах, каким интересом принакрыл ту сделку господин Ангелов, – для меня поначалу оставалось тайною. «Чем меньше знаешь – здоровее сердце и надежнее будущее». Главное, что все оказались счастливы, все нашли свой интерес. Поликушке не надо съезжать в случайное чужое гнездо, по пути в которое могли прихлопнуть и зарыть, иль в странноприимный дом. Катузовы получили гнездо, что со временем могло стать своим (а в наше время заиметь крышу над головою – это как бы угодить еще при жизни в рай), Зулус устроил дочь, и брак, что висел уже на волоске, подпер двухкомнатной квартирой; а я получил приличных соседей и душевное волнение, которое украсит и удорожит мою скучную жизнь; и, как выяснилось, даже Марьюшка осталась довольна – теперь, слава богу, отвяжутся от нее неслухи и не станут сватать за Поликушку...
Молодым, конечно, и в шалаше рай, если живут одним дыханием и друг с друга глаз не сводят. И откуда я взял, что меж ними кошка пробежала? Но вбил себе в голову странную мысль, будто от этого был и мне какой-то прибыток, и, теша в себе это скверное чувство, не сводил с Катузовых взгляда, даже вызвался помочь вещи таскать. (Ведал бы отец Анатолий, каким душевным хворям подвержен его духовный сын, какие страсти его терзают... Не пожелай жены ближнего и т.д.) А всех-то вещей – три чемодана, дипломат с кодовым замком и несколько портняжных чучалок, что были привязаны к багажнику и походили на обезглавленные, обезрученные и одноногие трупы. Вот такую тушку-старушку, набитую ватой, я и внес в квартиру Поликушки на плече. В прихожей уже стояло четыре пластмассовых манекена, когда я, хромая, втащил им ватную подругу. Жилье сразу заполнилось людьми, от них стало тесно, не хватало лишь загорланить всем сразу, завести спор иль затянуть проголосную песняку.
Хозяин забыто сутулился в кухне на табуретке, от удивления иль невольной грусти вздернув хвосты бровей на морщиноватый, с треугольной залысиной лоб. Поликушка был гладко выбрит, в белой сорочке и начищенных штиблетах, не хватало только черных сатиновых нарукавников, чтобы сойти за бухгалтера. На груди на витом шнуре висели очки. В руках постоянная обтирочная ветошка. Старик увидел меня, и лишь пожал плечами, покорно улыбнувшись. Поликушка не знал сейчас, проиграл он иль выиграл, впустив в квартиру чужих людей. Мой дом – моя крепость, вот эту крепость, заработанную за баранкой и ухетанную покойной Клавдией, он вдруг в один час сдал без бою, обнадежившись на совестность квартирантов. А вдруг под личиною друзей проползли в брешь люди из ада и с завтрашнего утра начнут терзать его и насылать всяческие порчи? Проклятое время, оно и последние часы, дарованные Господом, не дает дожить по-человечески...
Я и без слов хорошо понимал Поликушку и сочувствовал ему. Старик, конечно, полагался на меня, что профессор, такой ученый человек, не подложит ему козы, не наставит рога, не наденет юзы, не окует вседневным страхом и жесточью, что хозяинуют нынче в столице. Но подножки всегда жди и от ближнего, ибо то коварство безотчетно, непонятно с первого взгляда и чаще – без нужды.
Татьяна безучастно сидела в боковой комнате на чемодане, посунув руки меж колен. Я не видел ее с полгода, и за это время она не то чтобы шибко постарела иль изменилась, но осунулась, построжела лицом, скулы стали крупнее, и то запоздалое девчоночье, восторженное, что было прежде в ее облике, как мне показалось поначалу, пропало окончательно, чему я внутренне огорчился: как бы женщина наобещала мне многое и позабыла о своих словах.
Увидев меня с чучалкой на плече, Татьяна оживилась и визгловато, пресекающимся голосом крикнула в прихожую, как бы приглашая к разговору. Вот была вроде бы для всех лишняя, а тут понадобилась.
– Павел Петрович, вы несете ватную куклу, как любимую женщину!.. – закричала она в прихожую.
– Танечка... Разве так носят любимых женщин? По моему наблюдению их носят на руках, прижав в груди, и всего один раз в жизни – после загса. Это же не мешок с мукою и не бревно, которое тащили на субботнике вместе с Лениным двести тридцать два мужика, четыре ребенка до десяти лет и две дворовые собаки...