Наш герой, дрожа от страха и негодования, не смыкал больше глаз, стараясь уловить запах тлеющего муслина, и поражался, как может образованный человек — Рибо учился на юридическом факультете — довести себя до такого возмутительного состояния! Какой скандал! Позор! Это недопустимо! Он этого не простит Рибо даже ради сочельника. Он обо всем расскажет хозяйке, мадам Поль; Рибо немедленно выставят из отеля, или он — Билли — переедет сам, завтра же! Наконец он заснул, придумывая, что бы еще сделать с этим распутным кутилой. Так нелепо и отвратительно закончился для Билли сочельник.
На следующее утро он пожаловался мадам Поль, и хотя не пригрозил ей, что переедет, и не настаивал, чтобы Рибо выгнали на улицу, но с ледяным равнодушием выслушал, что тому было очень плохо наутро.
Билли сухо выразил свое крайне отрицательное отношение к непристойному поведению сего господина и долго говорил о пожарах, возникающих оттого, что пьяницы остаются одни в комнатах, где висят легковоспламеняющиеся занавески и горит свеча! «Если б не я, — строго сказал он хозяйке, — Рибо до утра валялся бы на ступеньках, и поделом ему!» Он был великолепен в праведном гневе, несмотря на то, что довольно-таки плохо изъяснялся по-французски. Мадам Поль, глубоко огорченная за своего провинившегося квартиранта, приносила извинения, уговаривала не сердиться… Так Маленький Билли встретил свое двадцать первое рождество, возблагодарив свою звезду, как фарисей, за то, что он не такой, как Рибо!
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Блаженство прошлых дней
Уж не вернется вновь…
О, горькая судьба!
Душа души моей,
Разбилася любовь,
Я потерял тебя!
Часы пробили полдень. Но ожидаемая посылка все еще не прибыла на площадь св. Анатоля.
Вся батарея кухонных принадлежностей мадам Винар была наготове. Трильби и Анжель Буасс пришли в мастерскую, засучили рукава и ждали сигнала к началу действий.
В первом часу трое художников и две обворожительные прачки, крайне обеспокоенные, сели завтракать и прикончили паштет из гусиной печенки, с горя запив его двумя бутылками бургундского.
Гостей ожидали к шести часам.
Стол накрыли нарядной скатертью, одолжив ее в отеле «Сена», распределили, кто с кем будет сидеть рядом, затем переменили распорядок и перессорились, но Трильби, со свойственным ей упрямством в такого рода делах, одержала верх, и, хотя не имела на это никакого права, последнее слово осталось в конце кондов за нею.
— Всегда она так! — заметил при этом Лэрд.
Два часа… три… четыре… Но посылки все не было. Смеркалось. Вдоль набережной один за другим зажглись газовые фонари. Друзья встали коленями на диван, облокотились на подоконник и, вглядываясь в вечернюю темноту, старались различить, не едет ли карета с посылками с Северного вокзала, и при этом мрачно размышляли о Морге, силуэт которого смутно вырисовывался на другом берегу реки.
Наконец Лэрд и Трильби взяли кеб и отправились на вокзал — довольно далекий путь, — но, о радость! не успели они вернуться, как ровно в шесть прибыла посылка.
А с нею и Дюрьен, Винсент, Антони, Лорример, Карнеги, Петроликоконоз, Додор и Зузу, двое последних, как обычно, в военной форме.
![Трильби _17.jpg](https://litlife.club/books/172378/read/images/_17.jpg)
И мастерская, перед этим такая тихая, сумрачная и унылая, где у печки в одиночестве беспомощно и безнадежно сидели Таффи с Маленьким Билли, внезапно наполнилась громким говором, оживленной, веселой суетой. Зажгли три лампы и все китайские фонарики. Трильби, мадам Анжель и мадам Винар поспешили унести главные блюда и пудинг за пределы досягаемости — в привратницкую и в студию Дюрьена (предоставленную в полное их распоряжение). Все занялись приготовлениями к банкету. Свободных рук не осталось, дела хватило на каждого. Надо было поджарить сосиски и положить их вокруг индейки, сделать начинку и соус, приготовить пунш и салат. Остролист и омелу повесили гирляндами по стенам — словом, хлопот было по горло.
Все работали так споро и ловко, с такой веселой готовностью, что никто друг другу не мешал, даже Карнеги, который пришел в вечернем костюме (к восторгу Лэрда), и потому его заставили исполнять обязанности судомойки и кухонного мужика — чистить, мыть, скрести.
Готовить обед было еще интереснее и занимательнее, чем есть его. И хотя поваров было с избытком, однако не испортили даже бульона (из петушьих гребешков по рецепту Лэрда).
Было десять часов, когда они сели за это столь памятное им всем пиршество.
Зузу и Додор, наиболее энергичные и опытные из поваров, по-видимому, начисто позабыли, что именно к этому часу обязаны явиться в свои казармы, ведь отпуск им дали лишь до десяти вечера! Но если они и помнили об этом, то даже твердая уверенность, что на следующее же утро Зузу в пятый раз разжалуют в солдаты, а Додора на целый месяц посадят на гауптвахту, ни капельки их не расстраивала.
Обслуживание было таким же отличным, как обед. Красивая, живая, повелительная мадам Винар поспевала повсюду и бойко командовала своим запуганным мужем, который после хорошей головомойки стал проявлять надлежащую расторопность. Хорошенькая маленькая мадам Анжель двигалась бесшумно и юрко, как мышка. Все это, конечно, не мешало им обеим участвовать в общем разговоре, как только он переходил на французский язык.
Трильби, грациозная, статная и не менее проворная, чем они, но скорей Юнона или Диана, чем Геба, сосредоточила все внимание на своих любимцах и подавала им самые вкусные блюда: Дюрьену, Таффи, Лэрду и Билли, а также Зузу с Додором, с которыми была на «ты» и в самых приятельских отношениях.
Двое маленьких Винаров оказались на высоте; они стоически не притрагивались к мясному пирогу и разлили всего две бутылки с прованским маслом (да одну из-под острого соуса), чем страшно разгневали свою маменьку. Чтобы их утешить, Лэрд посадил их к себе на колени и отдал им свою порцию пудинга, а также массу других непривычно вкусных вещей, крайне вредных для их маленьких французских животиков.
Карнеги, привыкший к светским раутам, ни разу в жизни не присутствовал на столь странной вечеринке, она очень расширила его горизонт. Его посадили между Зузу и Додором (Лэрд решил, что Карнеги полезно посидеть бок о бок с рядовым пехотинцем и скромным капралом). От них он набрался больше французских слов, чем за все свое трехмесячное пребывание в Париже. Они приложили к тому особые старания, и хотя речь их была более образной и живой, чем это принято в дипломатических кругах, но зато быстрей и крепче запоминалась. В будущем, однако, это не помешало Карнеги посвятить себя церкви.
Он очень оживился и первый добровольно вызвался спеть что-нибудь (без всякой просьбы с чьей-либо стороны), когда закурили сигары и трубки, покончив с обычными тостами: за здоровье ее величества королевы, за Теннисона, Теккерея и Диккенса, а также за Джона Лича.
Прерывающимся голосом и глухо икая, он спел единственную песню, которую знал, — английскую песню, но, как он пояснил, с французским припевом:
Виверли, виверли, виверли, ви!
Виверли ла компани!
Зузу с Додором рассыпались в таких комплиментах по поводу его «блестящего французского выговора», что окружающие с трудом смогли удержать его от вторичного выступления.
Затем все стали петь поочередно.
Лэрд затянул приятным баритоном:
Хэй дидл ди, шотландские холмы! —
и его заставили спеть на бис.
Маленький Билли спел песенку про некоего Билли.