Малышка захныкала. Она попробовала освободиться из материнских объятий, но ничего не получилось.
— Владыко Вседержателю, — залопотал ворчливый голос, — Врачу душ и телес, смиряяй и возносяяй, наказуяй и паки исцеляяй, брата нашего Александра немощствующа посети милостию Твоею, простри мышцу Твою, исполнену исцеления и врачбы: и исцели его, воставляяй от одра и немощи, запрети духу немощи, остави от него всяку язву, всяку болезнь, всяку рану, всяку огневицу…
Седьмой было попытался встать, но получил удар в нос. Голова мотнулась в сторону. Нижняя губа лопнула, брызнула кровь. Он как можно сильнее сжал кулаки, чтобы парни не отобрали у него хлебные четки. Лишь одна мысль билась в заполненном болью черепе: нельзя потерять подарок малышки. Это тот ключ, который он искал. Осталось лишь дождаться, когда Тысяча-лиц переместит его обратно на костяную ветвь.
В комнате появился священник. Распаренное красное лицо лоснилось от пота, крупные мутные капли сбегали по лбу и подбородку. Однако больше всего Седьмого поразил невероятных размеров живот попа. В нем бы поместились две коровы.
— Он с тобой разговаривал? — обратился священник к малышке.
Вероника вдруг перестала плакать и уткнулась лицом в грудь мамы.
— Я бы хотел… — начал было Седьмой.
— Никого не волнует, что ты хочешь, бес, — резко перебил поп. Он настороженно оглядел присутствующих. — Я вновь предупреждаю всех собравшихся в этой комнате: с бесноватым общаться опасно. В первую очередь это касается вас, Ольга. Вы подвергли свою дочь опасности, позволив ей пообщаться с больным. Зло сильно.
Губы Седьмого против воли расползлись в улыбке.
Deja vu[2]. Он уже стоял на коленях, его уже держали, заломив руки, над ним уже возвышался мучитель. Уже. История повторяется. Только тогда вместо священника был Кивир, вместо двух парней — монстры Всплеска. Седьмой засмеялся. Его вновь убьют? Священник замучает его чтением молитв? Или выдавит глаза?
— Тебе смешно, бес? — поп ухмыльнулся. — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, огради мя святыми Твоими Ангелами и молитвами Всепречистыя Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марии, Силою Честнаго и Животворящаго Креста, святаго Архистратига Божия Михаила и прочих Небесных сил безплотных, святаго Пророка и Предтечи Крестителя Господня Иоанна, святаго Апостола и Евангелиста Иоанна Богослова…
Мама Вероники подошла к выключателю. Люстра облила комнату лимонной кровью ламп. Седьмой от яркого света зажмурился. Он попробовал освободиться, однако парни держали его крепко.
— И Евангелиста Иоанна Богослова, — не унимался жирдяй, — священномученика Киприана и мученицы Иустины, святителя Николая архиепископа Мир Ликийских чудотворца…
— Вероника, я верну твоего отца, — сказал Седьмой.
Надо сосредоточиться…
Надо…
Сердце ударилось в ребра и провалилось.
Когда Седьмой открыл глаза, он понял, что вновь оказался на костяном стволе человеко-дерева и на него пялился Тысяча-лиц. Монстр держал в руках свою окровавленную плоть, его язык противно извивался, словно дождевой червь на мокром асфальте. Из глаз вырывались конусы желтого света.
— Ты быстро, — сказал он, даже не открывая рта. Голос словно доносился отовсюду.
Седьмой промолчал. Он разжал кулак. На ладони у него лежали хлебные четки малышки.
— Ну что? — бесстрастно спросил Тысяча-лиц. — Понял?
— Наверное. Я бы хотел у тебя спросить.
— Валяй. — Свет, вырывавшийся из глаз монстра, потух.
— Это же было не прошлое? Куда ты отправил меня? — спросил Седьмой.
— Решать тебе. Не могу дать ответ. Кивир ждет.
— Там был священник.
— Да ну? — наигранно удивился монстр.
Седьмой прислушался к собственным ощущениям. Сердце больше не стучало в груди, на правой руке вновь не хватало указательного и среднего пальцев, а вместо ноги был костяной нарост.
— Береги четки, — сказал Тысяча-лиц. — Они тебе еще пригодятся. Можешь показать Кивиру. Он оценит. Мне пора.
Седьмой хотел было еще чуть-чуть поговорить с монстром, однако тот исчез также быстро, как и появился.
— Блядь! Ты лезешь? — прогромыхал Тропов.
Седьмой поежился. Подняв голову, он взглянул на Сергея. Человек злобно смотрел на него. Лицо его налилось кровью, грудь тяжело вздымалась.
Пятый
Запомнить: легкий ветер щекочет щеку прядью волос; мотыльки кружатся, горя синим пламенем, вокруг ствола человеко-дерева; пахнет жареным мясом. Можно на миг закрыть глаза и представить сочный, скворчащий на сковородке бифштекс. Пятый мысленно улыбнулся. Господи, как же давно он не ел.
Забыть: ощущение грязных, липких рук, измазанных в крови, в гное, в дерьме и еще бог знает в чем; протяжные вопли свиней, в этих криках жалобная нота смешивается с угрозой, и холод, холод, холод. Забыть красный цвет. Уничтожить, стереть, удалить само слово «красный» и его производные, синонимы. Не существует больше алого, багрового, пунцового, червленого, гранатового…
Хочется… Хочется надышаться перед смертью. А еще увидеть Машеньку. Доченьку. Страсть, как хочется обнять малышку, почувствовать тепло её тела, увидеть свет её глаз, запомнить сладость её смеха. Да что там: просто бы увидеть её.
Пятый слышал, как рвалась спасительная кишка, но сделать ничего не мог. Не успел он спрыгнуть на костяную ветвь, не успел сгруппироваться, чтобы не рухнуть вниз.
Чавкнуло, и вот уже руки хватали пустоту.
Под действием силы тяжести тело, словно мешок муки, рухнуло вниз. Время затормозило свой бег. Неужели смерть близка? Всё — баста, конец? Мысль эта пугала. Заставила задуматься, что будет с Машей? И увидит ли он там, в нежизни, жену? Пятый приготовился к тому, как перед глазами хороводом закружатся воспоминания из прошлого, но отчего-то они не появлялись.
Нельзя умирать. Рано.
Пятый, содрав ногти, схватился за костяную ветвь. Вокруг него пищали свиноподобные существа, ревел ветер.
— Ты жив?! — крикнул Тринадцатый.
Он лежал на верхней ветви и тянул к нему руку в тщетной попытке дотянуться.
Что-то пролетело над головой Пятого, чиркнув острым по плечу, и вспороло кожу.
Давай же! Соберись! Не дай исчезнуть этому дряхлому телу. Поднимайся. Чувство, что рядом находится кто-то невидимый и опасный, становилось всё острее, по мере того как силы таяли.
Зеленые жилы на левой руке вспухли и засияли болотным светом.
Превозмогая невыносимую боль в мышцах, Пятый подтянулся. Ему хотелось кричать, выть от страданий, выпавших на его долю, но чертов хоботок лишь со свистом втягивал сырой воздух. Последний рывок! Отдохнешь позже. Сейчас не время сдаваться. Он взглянул в черные дыры глаз Тринадцатого, молча прося о помощи. Тот покачал головой, поднялся и полез на верхние ветви.
Предатель! Сука! Стой. Не уходи. Пожалуйста.
Зеленое пламя, вырывающееся из жил, стало сильнее. Задрожал воздух. Запахло озоном, по ветви заплясали электрические разряды. Вокруг Коли заметались энергетические искры, вылетающие из руки. Стоны свиноподобных существ рассыпались эхом изумления. Зеленые жилы взорвались сверкающей звездой энергии.
Пятый ощутил, как каждая клетка вспыхнула невыносимо мучительным и в то же время восторженным чувством.
Поднимайся.
Он взгромоздился на костяную ветвь. Тяжело дыша, он попытался подняться, однако тело стало деревянным и не слушалось его. «Надо-идти-надо-идти-надо-идти», — не смолкая, крутилось в голове.
Всего лишь минута отдыха. Это все, что требовалось. Жалкая минутка. Надо перевести дух и…
Что-то засвистело, а затем Коля почувствовал толчок в спину. С трудом удерживаясь, чтобы не рухнуть с дерева, он обернулся. На его ветвь карабкались свиноподобные существа. Одна из тварей умудрилась метнуть лезвие ему в спину и, по-видимому, все-таки смогла достать его. Коля дотронулся до спины. Пальцы оказались густо испачканы кровью. Ладонь была словно измазана в красной масляной краске.
2
Дежавю (фр. déjà vu — «уже виденное») — психическое состояние, при котором человек ощущает, что он когда-то уже был в подобной ситуации, однако это чувство не связывается с конкретным моментом прошлого, а относится к прошлому в общем.