— Он мой, — голос Эштона дрогнул. Улыбка задрожала в уголках ее губ, она поднялась ему навстречу.
— Я тебе об этом говорила.
Он попытался представить, сколько страданий выпало на ее долю: она действительно не раз говорила об этом, клялась с гневом, слезами и отчаянием, что была девственницей, но постоянно натыкалась на холодную стену недоверия. Бетани солгала, но не ему, а военному суду.
— Бетани, сможешь ли ты простить меня, что сомневался в тебе?
— Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду. Если предполагаешь, что мне следует сказать: «Конечно, прощаю тебя, дорогой, ни о чем не думай», то тогда говорю — нет.
У него перехватило дыхание и защипало в горле. То, что она пережила, не относилось к таким мелочам, как забытый день рождения или грязные следы на только что вымытом полу. Он не верил ничему, что она говорила.
— Но, — мягко продолжала она, прерывая его мысли, — если ты спрашиваешь, принимаю ли я тебя и смогу ли пережить то, что было раньше, то тогда мой ответ — да.
Чувство облегчения очистило его, принеся тепло каждой клеточке тела и души. Он целовал жену долго, страстно и благодарно; Бетани прильнула к нему, нежно отвечая на его поцелуи, лаская его спину. Быстрым сильным движением он поднял ее, понес на постель. Каждое прикосновение к ее шелковистой коже было блаженством, а поцелуи источали бальзам понимания. Акт, который раньше вызывал чисто физическое удовлетворение, на этот раз закончился эмоциональным взрывом; руки, раньше служившие источником возбуждения, теперь приносили наслаждение, давая нежное взаимопонимание, чего, бывало, не хватало им в любви. Бетани ощутила такую полноту чувств, которой раньше не испытывала, — все, чему научил ее муж в физической любви, меркло перед панорамой чувств и красок, испытанных сейчас в его объятиях. Ей не хотелось спрашивать, почему именно сегодня он поверил ей, хотя она уже давно перестала убеждать, что Генри его сын, — это не имело значения. В эту ночь перед нею открылся новый мир, раньше существовавший только в воображении, целая вселенная утонченных интимных чувств; и только когда она почувствовала себя настолько наполненной, что слезы были готовы брызнуть из глаз, поняла, сколько же горечи в ней скопилось. Теперь и та ушла вместе с дыханием, оставив вместо себя только великолепие чувств.
Эштон, улыбаясь, смотрел на ее изумленное лицо, когда она приходила в себя после чувственного экстаза.
— Чувствую, что ты принимаешь меня, любовь моя.
Она с трудом приподняла ресницы, щеки ее пылали.
— Ты был так уверен, что я говорила правду на суде.
— Конечно, женщина. Ты бросилась ко мне на пароме, с отчаянием бормоча что-то о Тэннере, а потом тебе стало плохо…
— Морская болезнь. Если бы ты дал возможность объяснить, то услышал бы, что отец собирался выдать меня замуж за Дориана.
Губы его болезненно скривились.
— Тогда тебе нужно было бежать к нему.
— Не хотела иметь с ним ничего общего. А всегда прибегала к тебе, Эштон. Неужели ты забыл это?
— Ты несколько недель не расставалась с Тэннером. Вполне естественно, что за этим последовало предложение руки и сердца.
Щеки ее вспыхнули.
— Я проводила с ним время только потому, что хотела привлечь твое внимание, Эштон. — Она едва могла смотреть ему в глаза. — Даже представить не могла, куда может завести моя глупость.
— Не понимаю, для чего тебе это понадобилось. — Он продолжал покусывать ее за ухо.
— Мне никто не был нужен, кроме тебя.
— Ты избегала меня. Легче было не встречаться с тобой в конюшнях, чем изгнать тебя из моих мыслей.
Бетани села, прикрывая грудь одеялом.
— В самом деле?
— Да. Я думал о тебе днем и ночью. — Его рука проникла под одеяло. — Особенно ночью.
На ее губах заиграла довольная улыбка — ощущение женской власти над ним заставило ее почувствовать себя зрелой не по годам.
— Понимаю, — тихо протянула она. Эштон рассмеялся.
— Ах, ты, негодница, — он потянул с нее одеяло. — Иди сюда.
Она блаженно вздохнула, почувствовав себя в его объятиях. Наконец-то сердце ее нашло покой.
Наступивший рассвет проник сквозь замороженные окна в дом; Эштон, улыбаясь, склонился над спящим ребенком — ему невольно снова пришли в голову угрозы Синклера лишить его сына. Нельзя сбрасывать со счетов влияние, которым тот пользовался, но неужели он сможет забрать ребенка у собственного отца? Или Уинслоу придумал более коварную месть? Использует свое богатство и договор, которым связан Эштон, чтобы подчинить Генри своему влиянию? Пока ничего не было известно, просто тяжелые предчувствия охватили его, но он готов защитить своего сына, ничего не испугается. И если Синклер Уинслоу настолько глуп, что попытается осуществить свою угрозу, то Эштон ему не завидует.
Бетани пошевелилась во сне; от нее исходил легкий аромат жасмина и теплый, менее осязаемый запах их любви. Постаравшись отбросить черные мысли, он наклонился и разбудил ее поцелуем.
— Любовь моя, мне нужно уехать на несколько дней. — Хотя он произнес эти слова совсем тихо, отчаяние, отразившееся сразу же на ее лице, вызвало у него боль.
— Куда? — тревожно прошептала она.
— Не спрашивай, детка. Пожалуйста.
Бетани отвела взгляд.
— Я думала, что этой ночью мы достигли понимания. Очевидно, ошиблась.
— Мы теперь близки с тобой, как никогда. Но есть вещи, о которых я не вправе рассказывать тебе.
— Потому что ты не доверяешь мне?
Он погладил ее волосы.
— Если англичане заподозрят, что ты в курсе того, чем я занимаюсь, вы подвергнетесь опасности.
Она обняла его за шею, и Эштон почувствовал, что жена все поняла. После той близости, которую они испытали этой ночью, боль разлуки была особенно тяжелой. Он поцеловал сына в лоб и щечки, пахнущие молоком, снова обнял Бетани, крепко поцеловал, как бы стараясь запомнить вкус ее губ. Испытывая горькое сожаление, что приходится покидать жену и сына, вскинул на плечи рюкзак и направился на пристань, где его ждал Чэпин.
Глава 16
Начинался второй день их разведки, и холодный рассвет снова забрезжил над обледенелыми скалами мыса Джудит да выступом земли, расположенным на дальнем южном конце острова, покрытом высохшей морской травой и дикими тутовыми деревьями, откуда открывался широкий обзор бушующего Атлантического океана. Устроившись на сухой траве, Эштон прислонился спиной к крутой вертикальной скале. Онемевшей от холода рукой, не говоря ни слова, он протянул Чэпину фляжку с ромом, тот сделал глубокий глоток и вернул ее.
— Что там такое? — дыхание Чэпина, смешиваясь с холодным воздухом, превращалось в пар.
Эштон вгляделся в горизонт, совсем не надеясь там что-нибудь увидеть, но приобретенный опыт борьбы научил его терпению, в то время как более молодой и менее опытный Чэпин не находил себе места.
Однако на этот раз взгляд молодого человека оказался острее — на горизонте появилась линия кораблей, приближавшихся под полными парусами. Не отрывая глаз от флотилии, они быстро перекусили сухим печеньем, сыром и запили ромом. Корабли увеличивались, но не настолько, чтобы можно было распознать цвета флагов. Морские чайки бесстрашно ныряли в воду в поисках рыбы, ледяной ветер шелестел морской травой, а люди ждали в напряженном молчании.
Наконец флагманский корабль открылся полностью, его можно было рассмотреть — на грот-мачте развевался британский флаг. За ним следовали остальные, неумолимо приближаясь к острову Эквиднек. Отчаяние охватило Эштона: мало того, что капитан Уоллес блокировал всю торговлю Ньюпорта и ограбил город, так теперь англичане решили полностью оккупировать его. Он вскочил и потянулся, расправив онемевшие конечности.
— Сможем мы их обогнать?
— Зачем спрашиваешь? — Чэпин уверенно направился к своему шлюпу.
Эштон рассмеялся: он забыл, как его друг гордился своим искусством моряка, и к этому имелось полное основание — юноша родился на море и приобрел морскую сноровку. Они сели в лодку, Чэпин бросил тревожный взгляд на приближающуюся флотилию.