В ушах гудит и звенит.
8
Дожди идут словно по расписанию — раз утром и раз под вечер. Вдруг без всякого перехода начинает лить как из ведра, в небе полыхают молнии, все сотрясается от страшных ударов грома. Рабочие прячутся под густыми кронами деревьев, но и здесь они промокают до нитки. Низвергающиеся с неба потоки воды за несколько минут превращают лесную почву в непроходимую топь, образуют огромные лужи и бурлящие ручьи и приносят мимолетное облегчение изнемогающим от жары сборщикам. Но через каких-нибудь полчаса дождь обычно прекращается — столь же неожиданно, как и начался. Охлажденный воздух снова быстро нагревается. Сильный аромат, источаемый землей и мокрыми листьями, скоро сменяется запахом гнили, солнце окутывает лес клубами молочно-белого тумана, которые висят в воздухе, проникают в легкие; одежда начинает покрываться плесенью. Вдруг опять появляются москиты, гонимые неистовой жаждой крови, быстрые, как стрелы! Люди отчаянно отмахиваются, но вскоре движения их становятся вялыми. Пот снова течет ручьями по телу, в горле пересыхает.
Иногда гроза разражается и ночью. Но тогда дождя обычно не бывает на следующее утро, и люди лихорадочно ждут спасительного послеобеденного ливня.
Уже неделя, как Бенито работает в группе сборщиков. Вместе с остальными он ходит по тропинкам, пересекающим заболоченный лес, снимает с надрезанных деревьев банки, в которых каучуковое молоко превратилось в затвердевшую желтоватую массу. Многие деревья перестали кровоточить. Сочащаяся из надрезов жидкость застыла и затянула их раны. Сборщики относят тяжелые банки на поляну, а там их забирают другие и доставляют в лагерь. Труд этот считается легким, и поручают его только слабым. За последние дни у Бенито было два приступа лихорадки, и Фейро назначил его на эту работу. Бенито, обрадовавшийся возможности на несколько дней избавиться от убийственного труда надрезчика, вскоре замечает, что кое-кто из рабочих, вместе с которыми он «снимает урожай» каучука, только прикидывается слабым, чтобы подольше оставаться на этой не столь тяжелой работе. Несмотря на то, что сбор каучука оплачивается хуже, чем надрезание, никто не стремится с рассвета до сумерек на страшной жаре долбить ножом гладкую кору, утопая по щиколотку в черной грязи, отбиваясь от насекомых, — и все это ради денег, которых все равно не заплатят.
Всего два месяца, как лагерь разбили в этих местах. Не надрезано еще и двух третей растущих здесь каучуковых деревьев. «Выдоенные» деревья полагалось бы пометить и оставить в покое, замазав глиной незатянувшиеся надрезы, чтобы они отдохнули и на следующий год опять могли дать каучук. Управляющий Лопес, которого надсмотрщики и рабочие-бразильцы называют полковником, приказывает начать подсочку еще нетронутых каучуковых деревьев. Но он запрещает замазывать надрезы на остальных. Млечный сок по-прежнему вытекает из них, его собирают и заново надрезают те стволы, на которых раны затянулись. Так капля по капле уходит жизнь из деревьев. Их листья увядают и сначала поодиночке, а затем массами опадают с ветвей; лишенные сока стволы сохнут и корежатся в жарком воздухе; корни уже не могут наполнить артерий деревьев свежей кровью, они теряют силу и чахнут.
Бенито каждый день наблюдает эту картину, двигаясь со своими товарищами по вытоптанным тропинкам, чтобы отвязать от стволов банки, которые уже не успевают наполниться доверху за ночь.
С трудом волоча отяжелевшие ноги, он смотрит на серые, обескровленные трупы деревьев и чувствует, как медленно струится по его жилам больная кровь.
9
Однажды вечером ему кажется, что он начинает сходить с ума от обуревающих его мыслей. Он покидает товарищей и идет к большой хижине, стоящей на краю вырубки, поодаль от остальных построек. Там живут девушки, за услуги которых не нужно платить наличными: полковник приписывает определенную сумму к долгу за ежедневные расходы на водку, одежду и питание. Грузный, обрюзгший детина, который присматривает за девушками, следит, чтобы никто из мужчин, захаживающих сюда, не вздумал потом отпираться: вооружившись карандашом и бумагой, он записывает имя каждого посетителя, а затем осведомляется, не угодно ли «сеньору» распить с «мучачой» бутылочку ликера, изрядный запас которого имеется в хижине, и не нужно ли ему табаку или сигарет, прекрасный сорт! Бенито просит несколько штук, берет также спички и ликер. Обрюзгший ведет его по узкому коридору в одну из «комнат».
В гамаке сидит девушка. Сначала она смотрит на Бенито, потом переводит, взгляд на обрюзгшего, медленно встает и подходит к ним.
— Меня зовут Кармеллой, — говорит она.
Бенито разглядывает ее густо напудренное лицо. Не понять, сколько лет девушке — двадцать или тридцать пять. Две резкие морщины сбегают от уголков рта к подбородку, но виски кажутся совсем нежными, а волосы густые и черные.
Она делает нетерпеливое движение головой.
— Будь мила с этим сеньором, — бросает обрюзгший. — Он купил тебе сигарет и целую бутылку ликера.
— Ну и что из этого!
В ее глазах вспыхивает непокорный огонек.
— Все равно он не даст мне спать! Эх, вы! Все вы одинаковы!
Лицо обрюзгшего делается злым.
— Повежливей, ты, ведьма! — цедит он сквозь зубы. — Не то сама знаешь, что будет!
Он поворачивается и выходит.
Бенито успокаивает девушку.
— Можешь спать, Кармелла. Если ты устала…
У нее маленькие плоские груди с темными торчащими сосками. Он видит их, когда она наклоняется, глядя ему в лицо; от этого движения распахивается ее платье, небрежно стянутое пояском.
— Что ж, я недостаточно хороша для тебя?
Он смущенно смотрит в ее глаза, которые вдруг загораются каким-то диким огнем.
— Ладно. Давай веселиться, — пытается он пошутить и идет к деревянному сундуку, служащему, по-видимому, одновременно и шкафом и столом.
Девушка тотчас вскакивает и усаживается рядом. Он протягивает ей бутылку. С минуту она пристально вглядывается в его лицо, потом обвивает рукой шею.
— Ты добрый, — говорит девушка.
— Да ты выпей сначала!
Она крепче прижимается к нему.
— Бывает совсем плохо. Приходят сразу трое, а то и четверо, пресвятая дева Мария! Чего они только не требуют! Ты не такой. Ты пришел один.
Взгляд Бенито прикован к гладкой, почти совсем белой коже ее шеи, он словно ощущает ее тепло.
— А днем! — жалуется она. — Днем тоже не заснешь. Приходит эта скотина… Федро…
— Этот обрюзгший? — вырывается у Бенито.
Он чувствует, как дрожь пробегает по ее телу.
— Он ненавидит меня! О, как я сама ненавижу это животное! Он мучает меня! И запрещает кричать… Но сегодня, — она несколько оживляется, — сегодня у меня в гостях ты, мучачо! Ты ведь разрешишь мне кричать, если мне будет больно, правда?..
— Да выпей же наконец!
За дверью, ведущей в коридор, слышны шаги. Они стихают, отворяется дверь рядом, и сквозь тонкую бамбуковую перегородку из соседнего помещения доносится голос обрюзгшего:
— Два гостя к тебе, голубка! Радуйся, сеньоры принесли тебе кое-что.
И в ответ тонкий заспанный голос:
— Ликер?
— Целых две бутылки! Ну, пошевеливайся!
Громкий зевок, затем легкий шорох. И снова тонкий голос, на этот раз протяжно:
— Меня зовут Хуанитой!
— Ты что, опять нализалась, милашка? Сеньоры требуют вежливого обхождения! Ну, живо! Куда ты там прячешься?
Пьяное хихиканье.
— Эй, ребята! Хотите кое-что подцепить? У меня и лихорадка есть.
Громкое ругательство. Затем опять голос обрюзгшего:
— Ерунда это все, амигос. Она просто пьяна. И нечего с ней церемониться!
Дверь захлопывается. Шаги удаляются по коридору. Женская рука мягко касается лица Бенито. Он поворачивает голову.
— Не обращай внимания, — просит Кармелла. Она держит бутылку в руке и смотрит на него своими большими глазами.
— Хуанита здесь дольше, чем я. Скоро она умрет. У нее уже сыпь на лице… А у меня еще нет. Можешь приходить ко мне каждый вечер, мучачо.