— Может, ты тоже голоден? Бросили тебя хозяева? — Костя сочувственно посмотрел на собаку. Недавнее раздражение против незваного гостя прошло, взяла верх природная любовь к животным.
— Лови.
Песик мячиком взвился в воздух, изогнулся на лету и подхватил корочку сала.
— Ишь ты, ловок, шельма, — промычал с набитым ртом Костя.
Пес мусолил пахучие корочки, перекладывал их розовым языком с зуба на зуб и поглядывал на своего нового друга, а Костя, так же неторопливо смакуя, жевал черствый колючий хлеб и запивал его водой из фляги.
Вдруг пес вскочил и, глядя на дверь, радостно завилял обрубком хвоста. Воронцов поперхнулся и выглянул из-за печи.
Дверь приоткрылась. Костя выхватил маузер и метнулся за печь. Забыв о ране, он больно, до кругов в глазах и противной зыбкой слабости в коленях, ударился плечом о кирпичную кладку. На порог легла тень.
Костя приготовился к прыжку. И в этот момент в избушку вошла, наклонив в дверях светловолосую головку, девушка.
Некоторое время она близоруко щурилась, привыкая к полумраку, потом увидела терьерчика:
— Джерри, что ты здесь делаешь?
Воронцов не шевелился. Ушибленное о печку плечо болело все сильней. Стиснув зубы, он прислушивался, надеясь, что девушка сейчас уйдет.
— Фу, тубо, брось сейчас же! — девушка заметила корочку сала. — Откуда ты взял?
Она заглянула за печку. У ног ее радостным мохнатым шариком крутился Джерри.
![Повесть об одном эскадроне i_005.png](https://litlife.club/books/171005/read/images/i_005.png)
— Тихо. Ни с места. — Воронцов навел маузер на девушку.
— Кто вы? — воскликнула девушка, не обращая внимания на оружие.
— Ни с места, — глухо повторил Воронцов, бессильно сползая по стенке. И совсем тихо, одним дыханием произнес: — Говорите, пожалуйста, тише.
— Вам плохо? Вам помочь? Я сейчас позову людей…
— Не надо людей… Садитесь.
Девушка присела. Она наконец заметила пистолет в руках Кости, петлицы на его гимнастерке. Увидела побуревший от крови рукав и обрывки бинтов на полу.
— Вы ранены? Вы красный?
— Да, — подтвердил Костя. Отрицать было бессмысленно.
— Кто вы? — спросил он в свою очередь.
— Наталья Краснинская, отсюда, из усадьбы, — просто ответила девушка.
— Из белого отряда?
— Я со зверьем ничего общего не имею, — неожиданно горячо произнесла Наташа и замолчала, удивленная собственными словами. Она пыталась понять, почему у нее вырвались эти слова.
…Еще вчера она обрадовалась неожиданному приходу отряда, встретила, как родного, его командира, своего старого знакомого по Москве, тогда щеголеватого адъютанта поручика Покатилова. Только вчера она угощала его и других офицеров чаем в единственной уютной комнатке, которую занимали они с матерью во флигеле. Они с увлечением говорили об общих знакомых, о Москве, о театрах и концертах. Наташа все время ловила себя на невинном кокетстве с Жоржиком, ее бывшим верным поклонником. А вокруг сидели молодые культурные люди. Они были галантны, улыбались ей, наперебой ухаживали.
И пахнуло от всего этого чем-то безмятежным, старинным и невозвратно ушедшим.
А потом пришел молоденький юнкерок, такой же милый и культурный, с мальчишеским пушком на румяных щеках, и, вежливо извинившись перед хозяйками, доложил, что «краснопузых» пригнали. И еще добавил что-то — Наташа не поняла — о двух заговорщиках, которые не хотели идти…
Жоржик, поцеловав дамам руки, поблагодарил и вышел, поправляя на ходу портупею. За ним поднялись и другие офицеры. Любопытство толкнуло Наташу к окну.
Во дворе толпились бородатые, кряжистые унтера и молоденькие юнкера. В центре стояли со связанными руками «краснопузые»— железнодорожник в изодранной форменной тужурке, комбедовец из соседнего села и несколько незнакомых мужиков. На крыльцо флигеля вышел Жорж Покатилов с ленивой сытой ухмылкой. Бородачи унтера подтянулись. Жоржик, милый московский Жоржик, подошел к мужикам и что-то спросил у железнодорожника, натягивая на руки замшевые перчатки. Затем неожиданно ударил связанного человека наотмашь по лицу. Наташе запомнилось оскаленное лицо Покатилова и кулаки в потемневших перчатках. Подоспевшие офицеры присоединились к нему. Связанных поволокли за угол, взвился чей-то животный вопль, и сухо щелкнул винтовочный выстрел.
Наташа побледнела, отшатнулась от окна.
— Господи, что же это такое, — шептала рядом ее мать…
На крыльцо опять поднялся Покатилов, содрал с рук перчатки, скомкал, бросил на землю. Сидевший на крыльце Джерри глухо заворчал.
Покатилов отшвырнул его ударом ноги и вошел в дом.
— Пардон, погорячился. Понимаете, каков подлец — еще агитирует. — Жорж улыбнулся прежней адъютантской, заученной улыбкой и внимательно осмотрел пальцы правой руки. На них кровоточило несколько ссадин. Разглядев их, Наташа похолодела.
— Ну, я ему показал… — Покатилов подошел к столу. — Еще раз, миль пардон. А, нет ли у вас йоду?
Наташа убежала к себе.
…Девушка тяжело вздохнула и, словно отвечая на немой вопрос раненого, отрицательно покачала головой. Во время затянувшегося молчания Воронцов внимательно смотрел на нее. Он пытался понять, о чем думает эта чудом появившаяся в его убежище девушка с таким милым русским лицом.
«Звери…»— повторил он про себя ее слова. Может быть, есть еще надежда, что девушка окажется такой же хорошей, как и ее лицо?
Мысли его начали путаться, голова закружилась, и перед глазами роем взметнулись мохнатые расплывающиеся мухи. Видимо, сильно разбередил он рану, неосторожно ударившись плечом о печку. Под повязкой набухало что-то теплое, липкое. Лицо девушки поплыло в сторону, заволакиваясь пеленой, и уже из темноты прозвучали ее странно далекие слова:
— Вы не бойтесь меня. Я вас не выдам!
Наташа склонилась над раненым, осторожно стирая душистым платочком бисеринки пота со лба. «Какое приятное лицо, открытое, честное».
Девушка расстегнула воротник его гимнастерки. Показалась повязка из заскорузлых бинтов, местами раскисшая от крови. На мгновение Наташе стало не по себе. Вспомнились окровавленные перчатки на крыльце, которые она заметила утрам… «Если его найдут, то как с теми — два выстрела и… все. Что делать?» Она поднялась на ноги. Раненый дышал ровнее, но краска еще не возвратилась на его щеки. Девушка поспешила к двери. Там она снова обернулась, настороженно посмотрела на лежавшего без сознания человека и побежала к дому…
Комната, отведенная Покатилову и двум другим офицерам, была погружена в полумрак. Пахло застоявшимся табачным дымом и кислыми огурцами, которыми закусывали, отмечая победу на станции.
Офицеры спали. Один из них, подпоручик с багровым до синевы лицом, громко храпел, в горле его что-то клокотало. Спутанные волосы разметались по валику дивана, голова запрокинулась, и острый кадык натужно ходил под кожей, словно подпоручик и во сне продолжал что-то глотать. Другой офицер, совсем еще мальчик, спал спокойно. Он устроился на полу. В откинутой руке зажата недокуренная папироска, пепел обсыпал шинель и ослепительно белую простыню. На левой щеке прапорщика — видимо, он только что повернулся во сне — отпечатались рубчиками узоры пухлой диванной подушки, вышитой бисером.
Покатилов проснулся и с завистью посмотрел на юношу. Прапорщик пил мало, отоспится и опять будет весел и задорен, как молодой легавый щенок. А тут, проклятье, трещит голова и во рту противный вкус.
Поручик встал, умылся и прошел в небольшую темную комнату, служившую обитателям флигеля столовой. Там сидел сам хозяин усадьбы, Наташин дядюшка Николай Александрович Краенинский. Он прибыл в усадьбу тотчас же после прихода белых, чтобы лично присматривать за восстановлением хозяйства. Неожиданному визиту карателей он даже обрадовался, тем более что с их командиром — поручиком Покатиловым — был знаком еще по Москве.
Дядюшка Наташи с аппетитом закусывал. Покатилов поздоровался и сел за стол.
— Прошу — кофе, сыр. Рекомендую сыр. Союзный, точнее, настоящий швейцарский.