Но за этими спокойными, неторопливыми фразами скрывались лихорадочно бегущие мысли. Не девушка нужна им, а он, Уиллоуби. Его хотят в чем-то уличить. Но в чем? Комбинация с ринтеленовскими акциями — дело совершенно чистое; и потом, об этом никто не знает, кроме Лемлейна и членов семьи. Может быть, Марианне что-нибудь известно; какая глупость была поселить ее там! Ну хорошо, допустим, она знает. Что ж такого? Он, как глава военной администрации, даже обязан способствовать возвращению имущества его законным владельцам…
— В чем ее обвиняют? Что она сделала? — снова спросил Уиллоуби.
— Нам неизвестно, что она сделала, — сказал Иетс. — Мы именно это и хотим узнать.
— Значит, никаких конкретных улик против нее нет? — Голос Уиллоуби зазвучал чуть построже.
— Она немка. Тут конкретные улики не требуются. Достаточно подозрений.
Это Уиллоуби знал. Но он также знал, что Иетс не заварил бы кашу, основываясь только на поддержке Девитта и каких-то неопределенных подозрениях. Уиллоуби загасил сигару.
— Отлично, лейтенант Иетс, как говорится: ум хорошо, а два лучше. Марианну Зекендорф арестую я. С этой минуты она находится под моей охраной. Я полагаю, полковника Девитта это устроит?
«Обошел, — подумал Иетс, — перехитрил, переплюнул». С минуту он не мог произнести ни слова и только мысленно ежился, чувствуя на себе насмешливый взгляд Уиллоуби. Теперь им с Троем — Трой в это время в замешательстве шаркал ногами по полу — остается только поспешно отступить.
Уиллоуби улыбался, покачивая головой.
— Ум хорошо, а два лучше, вот именно, лейтенант.
Вдруг Иетс тоже улыбнулся:
— Полковник Девитт будет вам очень благодарен за поддержку, сэр. Это значительно облегчает нашу задачу. — И, сразу переменив тон, он скомандовал по-немецки: — Faulein Seckendorf! Anziehen! Kommen Sie mit![23]
— Что? Что такое вы говорите?
— Сэр, я просил эту даму надеть шляпу и следовать за нами. У меня внизу машина. Мы поедем ко мне в редакцию. Там все приготовлено для ее допроса. Вы, конечно, поедете с нами, сэр? Поскольку формально она теперь под вашей охраной…
— Но позвольте…
— Мы должны сегодня же начать дознание, сэр. Имеются свидетели, которых я не могу задерживать. Так что, с вашего разрешения, kommen Sie, Marianne!
Марианна не посмела ослушаться его команды. Внезапное появление Иетса — первого американца, которому она рассказала свою вымышленную историю, — означало, что все, что она для себя создала, ради чего трудилась, не щадя никаких усилий, повисло на волоске.
Она все время следила за Уиллоуби. Она видела, что сначала он храбро выступил на ее защиту, но почему-то потерпел поражение и сразу выдохся.
Теперь, встревоженный и хмурый, он семенил за Иетсом и его спутником, капитаном. Иетс был с ней крайне галантен, открывал двери, приглашал пройти вперед. Внизу, у конторки портье, он остановился, и она слышала, как он сказал:
— Если спросит полковник Девитт, скажите, что мы в редакции газеты.
Марианне показалось странным: почему в редакции газеты? Потом она вспомнила, что именно там началась ее карьера, и подумала: неужели там она и окончится? Но пока они ехали, страхи ее несколько улеглись. Под ободряющим прикосновением руки Уиллоуби она успела все взвесить и обдумать. Ничего дурного она не сделала, никакого преступления не совершила, а ее маленький обман относительно участия в мюнхенском протесте никому не причинил вреда. Все немцы старались приписать себе в прошлом заслуги по борьбе с нацизмом. Это было модно, это имело успех, а она ведь и в самом деле сидела в тюрьме, была в концлагере, подвергалась лишениям. В этом пункте Марианна чувствовала себя неуязвимой.
Ее повели прямо в маленький кабинетик Иетса. Она уже почти оправилась от испуга. Первые вопросы Иетса были совсем не страшны и даже приятны. Имя и фамилия? Марианна Зекендорф. Возраст? Двадцать два года. Место рождения? Гейдельберг. Пока что она чувствовала себя на твердой почве, а ободряющие кивки Уиллоуби совсем бы усыпили ее тревогу, если б не одна неотвязно сверлящая мысль: к чему, собственно, клонит Иетс?
Он стал углубляться в прошлое, проверил даты ее освобождения из Бухенвальда, ее перевода в лагерь из мюнхенской тюрьмы, ее ареста. Она замечала, как усиливается выражение скуки на лице Уиллоуби, как Трой, раскрыв перед собой блокнот, рисует человечков с длинными лицами, носами и ушами, потом вырывает листок за листком, комкает и кидает в корзину.
— Можете вы пересказать мне содержание тех листовок, которые вы помогали распространять? — спросил Иетс.
— Это было так давно… — Марианна подкупающе улыбнулась.
— Но вы шли на такие трудности, на такой риск — неужели вы не поинтересовались, что написано в этих листовках?
Он перевел Уиллоуби свой вопрос. Уиллоуби кивнул. Уиллоуби не усмотрел в этом вопросе ничего опасного. Марианна — славная девочка, она не любила нацистов и доказала это на деле; ну что ж, подобные чувства заслуживают уважения.
— Там было что-то против правительства, — сказала она Иетсу. Вполне безопасный ответ; если людей казнили за составление и распространение листовок, значит, там наверняка было много чего против правительства.
— Да, да, разумеется, — с тонкой усмешкой сказал Иетс. — Но я бы хотел, чтобы вы мне рассказали поподробнее.
— Это было так давно, — повторила она, — столько времени прошло с тех пор. И потом, все эти ужасные переживания… Я просто знала, что раз Ганс и Клара о чем-то пишут в листовках, значит, это правильно. То есть я, конечно, читала, но не очень внимательно.
— Расскажите мне о своих родных, — переменил Иетс тему.
— А что вы желаете знать? — Она уже поняла, к чему клонит Иетс. Он хочет изобличить ее во лжи. Если бы в комнате не было Уиллоуби, можно было даже признаться, объяснить Иетсу, что она пошла на это маленькое искажение истины, потому что жить было трудно и хотелось хороших платьев, и сытной еды, и всего того, что у американцев имелось в изобилии. Но при Уиллоуби она вынуждена была держаться за свою ложь. Не стоит его огорчать; и потом, это такой человек: узнай он, что она ему солгала, он больше никогда не поверит ни одному ее слову.
— Что я желаю знать? — переспросил Иетс. — Все. Кто был ваш отец, чем он занимался?
Ее отец был гейдельбергский жестяник, который каждое утро надевал синий комбинезон и, захватив завернутый в газету завтрак, уходил на работу. Но для брата профессора это, пожалуй, слишком скромно. Брат профессора должен быть персоной поважнее.
— Он был подрядчиком по кровельным работам, — сказала она.
— В каком родстве он состоял с профессором Зекендорфом?
— Как в каком? Его родной брат. — Она улыбнулась.
— Старший? Младший?
— Младший.
— Марианна, как это ни удивительно, у профессора Зекендорфа никогда не было братьев.
Взгляд Марианны, слегка скосившись, уперся в стену позади Иетса. Уиллоуби с беспокойством спросил, что такое сказал Иетс.
Иетс перевел ему свои слова.
Уиллоуби повернулся к девушке:
— Это правда, Марианна?
— Нет.
— Вот видите! — сказал Уиллоуби. — Да вы что, собственно, хотите доказать?
Трой перестал рисовать человечков. Он теперь быстро писал карандашом в блокноте.
— Если у профессора не было братьев, Марианна, значит, вы не можете быть его племянницей.
— Но я его племянница! — сказала она. Ее голос чуть-чуть не сорвался. Еще минута, и она бы расплакалась. Она вытащила из сумочки носовой платок. — Кто-то вам наговорил на меня! Люди так завистливы. Не могут перенести, когда другому хорошо!
— Что? Что такое? — спрашивал Уиллоуби. Сердце его уже снова растаяло.
— Может быть, вам еще скажут, что я и в концлагере не была? Что я не переносила пыток, раз у меня на теле нет рубцов? Да, они старались не попортить мое тело, они были осторожны, когда сажали меня в ледяную ванну… Много вы знаете, вы, американцы!…
23
Одевайтесь! Идем! (нем.)