Когда острие ножа отхватило крайнюю плоть, он проклял Махмуда. Но проклятие не принесло Андрополусу освобождения. Проклятия никого и никогда не освобождают. Вот такой был сон. Такая правда.
За стеной дворцового подвала разнеслись звуки молитвы. Он повернул голову к оконцу и увидел множество босых ног, но щиколотку укрытых белыми плащами. Процессия женщин наконец добралась до площади. Господи, спаси грешных жителей Тосканы! Убереги от чумы!
Водоносы у колодца как-то болтали о том, что содомские забавы стали в окрестностях делом обычным. Вот и пришла расплата. Андрополус не отказался бы узнать, что это за забавы такие. Вот и падре ужасался: «Содомский грех!» И кардинал о том же. Наверное, это самое страшное прегрешение, хуже не бывает.
Папа Римский недужен. Люди молятся, чтобы Бог дал ему здоровье и оградил Корсиньяно от чумы, поразившей уже и Витербо, и аббатство Сан-Сальваторе. Они молятся за Его Святейшество и за самих себя, не за пастуха.
Веревки больно врезались в лодыжки. За окном виднелся нижний ряд колодезной кладки. У колодца толпились водоносы, – он узнал их рваные сандалии. Должно быть, смотрят на молящихся и обсуждают их.
Андрополус и сам нередко стоял там, перебрасываясь с водоносами словами. Когда кого-нибудь собирались жечь на костре, нередко поминали и о содомском грехе. Андрополус стеснялся расспрашивать. Он что, маленький? Еще засмеют. Наверно, это как-то связано с Содомом и Гоморрой, думал он.
А теперь его самого сожгут за грех, который он если и совершил, то от неведения.
Те, кто знают и любят Андрополуса, сейчас далеко, между ними целое море. Хочется думать, что они живы. Он перевел взгляд на приходского священника и кардинала. Те задумчиво молчали, словно забыли про него. Но вот снова вспомнили.
– Какое дело привело тебя в наш город? – спросил кардинал.
– Я – пастух. Я никогда не надеваю женское платье. Это падре меня так обрядил.
В подвал вошел рослый человек с огромными кулаками. Он без раздумий ударил Андрополуса.
– Что ты делал у султана?
– Прятался среди тюльпанов, но черепахи осветили меня. И я попал в плен к Махмуду.
– Прятался за тюльпанными деревьями? – изумился приходской священник.
– Тюльпаны – не деревья, а цветы. Здесь они не растут.
– Не пытайся нас обмануть!
– Я не лгу. Когда расцветают по весне первые тюльпаны, султан устраивает праздник, на котором славят Аллаха.
– Вздор! – рявкнул рослый, и его кулак снова врезался в Андрополуса. Следом еще и еще раз. Вокруг смеялись.
Падре молитвенно прижал руки к груди. Кардинал предположил, что шпион лишился рассудка.
– Он тянет время, – не согласился приходской священник, – вот и потчует нас небылицами.
Внезапно Андрополуса охватило удивительное спокойствие. Он стал уверен в себе. Будь что будет.
– Я не лгу, – повторил пастух, – нельзя спрятаться там, где горят тысячи свечей.
Правда на его стороне. Значит, нельзя поддаваться слабости. Он – воин, такой же, как отец.
Его опять ударили. Изо рта потекла кровь. Разбитые губы делали речь невнятной.
– Я не понимаю, что он говорит, – сказал кардинал.
– Должно быть, просит, чтобы Аллах помог ему, – усмехнулся падре.
Снова хохот. Это даже к лучшему. Веселящийся не может быть слишком жестоким.
– Ладно, пусть тюльпаны будут цветами. Но ты-то зачем там оказался? – Они переглянулись.
– Раньше, до прихода Махмуда, та земля принадлежала моему отцу. Охотничьи угодья, понимаете? Я их наследник.
– При чем же здесь тюльпаны? – приходской священник задавал вопросы быстро и напористо.
– Их приказал посадить султан, чтобы райская красота бескрайнего цветочного поля заставляла людей восхищаться мудростью и могуществом мусульманского бога.
– Чушь!
– Я говорю, что знаю. Правду, как учит нас Господь.
Андрополус отер с губ кровь.
– Ты у меня доиграешься! Рассказывай искренне и подробно, не то пожалеешь!
Подробно так подробно. Его привела в охотничье поместье тоска по прежней жизни, по родителям. Но никаких следов прошлого, кроме муравейника и старого улья, он не наглел. Отцовские богатство и слава исчезли бесследно.
Про гусиную стаю, тянувшуюся к морю, Андрополус упоминать не стал.
Погрузившись в воспоминания, он закрыл глаза. Когда они были открыты, он видел за окошком только ноги; теперь же воображение превратило людей на площади в черепах. Тысячами они медленно кружили вокруг него, даже не подозревая о существовании Андрополуса, подступали волна за волной, и в их глазах светилась вся мудрость вселенной. У времени есть свои приливы и отливы, глухо шептали черепашьи волны, укачивая его, точно материнские объятия.
– Тебя взяли в детское войско султана?
– Да.
– Тебе приказывали кого-нибудь убить?
– Да. Моего отца.
Собственный голос звучал словно издалека, будто не Андрополус говорит, а Андрополусу. Как когда-то – отец: черепахи всегда идут на свет звезд, но порой обманываются, принимая за звездное мерцанье любой движущийся огонек. Мусульмане пользуются этим, прилепляя к черепашьим панцирям на весеннем празднике горящие свечи. Тогда черепахи становятся друг для друга звездами: эта ползет за той, а та за этой. Но Андрополус не расскажет тюремщикам, как просто обмануть черепах.
– А не учил ли тебя господин Лоренцо, – с присвистом прошептал приходской священник, пронзительно глядя на пастуха, – что между лопаток есть место, которое военные называют «игольным ушком»: попав туда, меч или копье без труда проходят до самого сердца? Не этим ли приемом ты намеревался воспользоваться, покушаясь на Папу Римского? Не барон ли подтолкнул тебя к богомерзкому замыслу?
– Господин Лоренцо ничему меня не учил. Я никогда никого не хотел убивать. Я был и остался христианином. Потому-то и убежал из детского войска султана, – твердо ответил Андрополус.
– Чепуха! – Падре обвел глазами собравшихся в подвале. – Вы слышали? За всей этой святотатственной затеей стоит барон Лоренцо. Он – тайный пособник Махмуда, а мальчишка – орудие в его руках. О Боже, мерзостью несет до самого неба! Из-за того на нас и ниспослана чума!
«Ничему Лоренцо меня не учил! – вновь мысленно вскричал Андрополус. – Действительно, мерзостью несет до самого неба, только от вас, падре, и чума от вас!»
Но вслух эти слова невозможно было выговорить.
– Умоляю всем святым, – заплакал Андрополус, – приведите господина барона! Делайте со мной, что хотите, но доставьте его сюда. Вместе мы сумеем оправдаться и доказать, что оба невиновны!
– Не дождешься, – отмахнулся приходской священник. – У Лоренцо и без тебя хватает забот. Он сегодня хоронит дочь. Убогая отдала Богу душу. И ты тоже умрешь, если не признаешься.
Все ушли. Дверь закрылась, Андрополус остался один. Он пошарил по топчану руками, словно надеялся найти рядом Лукрецию. Нет. Один. Один-одинешенек. Он не нашел ее вовремя. Надо было сначала отыскать ее, а потом уж скакать в город. Порыскать между винными бочками и на чердаке, среди сушащегося винограда. Сбегать к серному источнику…
Он вдруг вспомнил, что там они и собирались встретиться. Как можно было забыть? Лукреция купалась бы нагишом, а он смотрел. Они ведь договорились! Выходит, он обманул. Проклятое вино отшибло память. Пастух прошептал: «Лукреция!» – и она встала перед ним как живая. Неужели она утонула, купаясь?
Он будет жить на ее могиле. Устроит склеп со скамьей и столом, отнесет туда ее любимые вещицы: чашку, из которой она пила, ложку, которой ела, положит на кружевную салфетку гребень и зеркало. Раковину морской улитки. Поставит на стол букет цветов. Под иконой Святой Девы будет всегда гореть свеча. Он будет жить там, рядом с ней.
До слуха Андрополуса продолжало доноситься с площади молитвенное пение. Женские голоса окутывали, обволакивали, усыпляли. Молились не за Лукрецию и не за него, за здоровье Папы Римского.
В коридоре подвала раздались другие голоса – мужские. Они гулко отдавались под низкими влажными сводами. Эхо множило топот ног. Кто-то громко потребовал, чтобы принесли кнут.