Баронесса, столь соблазнительно изобразившая грудь святой Агаты, будет принадлежать ему. Девчонка умерла, и слава Господу. Бог дал, Бог взял. Незачем ей жить, слишком уж много она знала, слишком стала опасна. Из-за нее обещанный Папой сан епископа был под угрозой. Анну, конечно, жаль, но в будущем она будет плакать только по нему. Никто не должен стоять между ними. А Лукреция все равно была не жилица, калека с кривой шеей.
Падре то и дело осаживал ретивого осла и оборачивался назад, в ту сторону, откуда, как мнилось, смотрели ему в спину немигающие глаза умершей девочки. Чего ей от него надо? Ничего, скоро этот взгляд окончательно потухнет. Ведь яснее ясного, что она ничего не рассказала матери, иначе баронесса не оставила бы их в комнате наедине. «Наедине…» Как сладко звучит это слово в черной ночи!
– Я – тайный агент инквизиции в Корсиньяно, – внятно сказал приходской священник.
А может быть, он – тот монах, так и не добившийся Екатерины? Но уж Анна будет принадлежать ему, это точно!
Вокруг распласталась кромешная тьма, В ней неразличимы ни для кого его темные мысли. Многое и многое поглотил мрак этой долины.
Папа Римский приказал устроить в Корсиньяно тюрьму. Из Сиены уже везут, должно быть, пыточный инструмент. Кажется, он даже слышит бряцание на Виа-Кассия. Всех безбожников и еретиков ждет настоящий застенок, где падре сумеет вырвать из них слова чистосердечных признаний.
В день Иоанна Крестителя Корсиньяно примет множество гостей. Паломников, преступников, досужих ротозеев. Кто-то должен будет отделить агнцев от козлищ. Освятив город, Пий Второй вернется в Рим, а приходской священник останется казнить и миловать в Корсиньяно.
У городских ворот ему преградило дорогу шествие женщин, громко моливших Господа отвести чуму. Боже, прости тосканцам их прегрешения, вольные и невольные! Коптящие факелы двигались по главной улице к церкви и дворцу. Люди толпились у домов, глядя на долгополые белоснежные плащи участниц процессии и большие распятия в их руках. Боже, прости тосканцам грех блудодеяния! Сердце падре гулко забилось. Блуд – вот грех, из-за которого ниспослано на Сиену моровое поветрие! Шествие тянулось босоного, как ходят пилигримы, на белых плащах ярко выделялись ленты нашитых красных крестов, из-под широких капюшонов едва виднелись глаза. Да продлит Всевышний годы наместника Своего на Земле! Значит, Папа Римский со свитой уже прибыл в город. Он и чуму, наверное, привез. Падре уверенно пробирался сквозь толпу к подвалу папского дворца.
– Ты шпион султана Махмуда, – свистящим шепотом произнес приходской священник.
Андрополус со связанными ногами лежал на жестком топчане, окаменев в предчувствии неизбежного и страшного. Зачем к нему пришел падре? Неужели падре и есть палач? Для чего вместе с приходским священником явился старый кардинал, обслюнявивший давеча Андрополусу щеку в саду папского дворца?
– Ты – шпион, а никакой не певец. Пение – отвлекающая хитрость, чтобы поближе подобраться со смертоносным копьем к Его Святейшеству. Ловко придумано, ничего не скажешь. И перестань играть в молчанку!
Теперь падре говорил с ним совсем не так, как в прошлый раз, когда принял за женщину.
– Он забрался на стену и пел ангельским голосом, – рассказывал кардинал, – поэтому мы решили определить его в хор кастратов. А потом кое-что заставило нас задуматься. Кроме того, он произнес имя султана.
– Мы должны выяснить всю правду до начала празднеств, – сказал приходской священник, и Андрополус с ужасом увидел радость на его лице. – Признавайся!
В чем? – спросил пастух.
– Во всем. – Падре повернулся к кардиналу. Он пришел ко мне на восходе. Сказал, что видел ангела, опустившегося на оливу в саду. При этом одет был в женское платье и пытался влезть ко мне в постель.
– Боже милостивый! Содомский грех! – всплеснул руками кардинал. – У людей Махмуда это обычное дело, да падет чума на их головы!
– Падре говорит неправду! – отчаянно выкрикнул Андрополус. – Он…
– Итак, султан подослал тебя убить Папу Римского, – поспешно перебил приходской священник. – Лучше признайся сразу, не то отправишься в Сиену, где есть и дыба, и щипцы! – Лицо падре, полное угрозы, нависло над пастухом.
Он уже дважды встречал похожее выражение глаз. Впервые – давно, у евнухов Махмуда. Один из них склонился над Адрополусом и сделал ему обрезание. Движение острого ножа – и он стал таким же, как все магометане. Тогда Андрополуса вытошнило. Во второй раз его вырвало тоже. Человек со скальпелем пришел в этот подвал, чтобы голос пастуха сделался еще краше, чтобы папский хор кастратов, известный повсюду, прославился еще больше. Но обрезанная крайняя плоть пастуха обратила мысли любителей хорового пения в другую сторону. Действительно ли Его Святейшество желает иметь среди своих певцов мусульманина?
Тут же все забыли про его голос и вспомнили про копье.
– С какой целью ты залез на стену с оружием в руках? – спросил кардинал.
– Да я и не знал, что это копье. Я думал – пастуший посох. Больше никогда не возьму в руки ни копья, ни меча, пока живу в долине Орсия, клянусь. Я раб господина Лоренцо, простой пастух.
Слова падали в пустоту, словно он был в подвале один. Как хочется, чтобы все оказалось кошмарным сновидением! Но нет, это не сон. Сколько уже он томится здесь? За это время Папа Римский успел приехать в город. Через маленькое оконце Андрополус слышал громогласные приветствия и видел полы красной сутаны да еще туфли, когда Его Святейшество вылезал из своего паланкина. Потом Пий Второй покинул площадь и больше не появлялся. Ну да, ведь все говорят, что он очень болен.
Лежа на спине, Андрополус отвел в сторону правую руку. Так он делал в дупле дуба, чтобы Лукреции было куда положить голову. Но сейчас рука не приняла на себя знакомую приятную тяжесть. Лукреции здесь нет. И резных листьев, мягких, как ладони матери, нет. Ничего здесь нет.
Он, связанный, лежит на топчане в подвале папского дворца. Его хотят казнить за покушение на Папу Римского.
Я раб господина Лоренцо, я пасу его скот. Большего мне и не надо: ведь у меня есть крыша над головой, я ночую в дупле дуба, – произнес Андрополус как можно покорней и убедительней; может быть, они позовут барона, и все разъяснится?
Приходской священник поднес стеариновую свечу прямо к его глазам. Андрополус зажмурился.
– Что означало имя султана в твоих устах? – спросил падре, скривив губы в усмешке.
«Он поил меня вином, он надел на меня женское платье, он ласкал меня, а теперь желает мне смерти», – горько подумал Андрополус, а вслух сказал:
– Наверное, это случилось во сне.
– Во сне? – хмыкнул приходской священник. – Ты хочешь сказать, имя злейшего врага христиан навеяло тебе сновидение?
Но так на самом деле и было. Имя Махмуда прозвучало во сне.
Андрополусу снились тысячи тюльпанов и черепах. Он и вправду видел их однажды неподалеку от Константинополя – когда пробрался в охотничье поместье отца. Откуда ему было знать, что султан превратил отцовские угодья в огромное цветочное поле и устроил здесь весенний праздник для христиан, принявших мусульманство? Стояла ночь. Множество черепах, к панцирям которых прилепили зажженные свечи, ползали среди цветов, освещая только что распустившиеся тюльпаны, – пусть новообращенные в истинную веру видят, как земля Махмуда похожа на рай. Андрополус был на празднике чужим – христианин, попавший сюда случайно. Он спрятался среди цветов, но свет с панциря одной из черепах упал на его лицо. Солдаты схватили Андрополуса. Одни сочли его шпионом, другие решили, что он добровольно хочет пройти обряд обрезания, вот и пробрался незваным на праздник. Ну да это все равно.
Никаких прежних примет в охотничьем поместье не осталось. Лишь муравейник да старый пчелиный улей на дереве. Стая гусей пролетела в небе – тем же путем, таким же строем, как и в пору счастливой жизни с отцом и матерью.
На рассвете следующего дня евнухи швырнули Андрополуса, связанного по рукам и ногам, на землю рядом с сотнями его ровесников. Все – со спущенными штанами. Оставалось только ждать.