Изменить стиль страницы

«Или это редкая чистоплотность, или здесь недавно кого-то убили», – подумал он. Мысль была чужой – чем дальше, тем чаще «гости» давали непрошеные советы и комментировали происходящее.

Дед рассказывал, как приехал отец: упал с коня, будто пьяный, матерился на нескольких языках – но ничего, потом оклемался.

Сам дед своего возвращения не помнил. А прадед так и вовсе каждый раз по-новому рассказывал.

Хозяин таверны, подавая вино, вспомнил вдруг вопросы гостя.

– Вы давеча про больных спрашивали, так вот – Грека-бондарь совсем плох!

– Семья у него большая? – Андор тянул вино, а голоса внутри переговаривались: «Мясо подгорит». «Не, ты видел дым? Дым правильный, на таком огне томить можно, ничего не подгорит». – В деньгах нуждаются?

Этот вечер Плакальщик провел у бондаря, пытаясь уговорить того помочь своей семье.

Но бондарь уперся – мол, не желаю продавать свою бессмертную душу, и все тут! Уже и жена подключилась, но Грека вдруг начал реветь: «Священника! Священника!» – и Андору пришлось уйти с сухими глазами.

А ночью в таверну въехала графиня де Лайзи. С нею было человек тридцать свиты, под шумок Плакальщика попытались переселить из приличной комнаты в какую-то каморку, и Андор, не разобравшись спросонок, покалечил троих.

Его все-таки скрутили – навалились всемером, и даже души борцов и сумасшедших не помогли.

– Вот ты каков, Плакальщик! – Графиня смотрела на него, поглаживая костяным стеком собственное бедро – она была красива чувственной, эгоистичной красотой. – Много я про тебя слышала – и даже видела в Майсте, ты там моего лакея до полусмерти напугал… А потом убил четверых моих людей – и не худших!

Гневный взгляд, брошенный в сторону, показал Андору, что графиня не просто ведет с ним беседу, но еще и наставляет своих приближенных.

– И что мне теперь с тобой делать? По слухам, смерть Плакальщика чревата большими бедами для всех, кто имеет к этой смерти отношение… – Еще бы! Призрак Антуана де Пота – до сих пор одна из главных достопримечательностей королевской резиденции в Ланне. Правда, после смерти монарха и шести принцев тот замок подарили герцогу де ла Онту… – Подземелий у меня нет. Как любовник ты меня тоже не вдохновляешь – не люблю тонкогубых, вы слабы по части фантазии. Так что же с тобой делать-то?

– Бегите отсюда, – тихо произнес свою первую – в присутствии графини – фразу Андор.

Он рассчитывал испугать свиту молодой аристократки – самой-то ей наверняка было плевать на опасности. И, надо сказать, преуспел в своем стремлении: вокруг все забеспокоились, кто-то осторожно шагнул к двери.

– Отлично! – Графиня расхохоталась, и кто-то внутри Андора прокомментировал: «Третий нижний зуб слева – слоновая кость, оба верхних клыка – поддельная слоновая кость, поставили, скорее всего, вчера, еще день-два, и развалятся». – Ты мне нравишься. Говорят, Плакальщики умеют делать предсказания. Это правда?

– Ага. – Андор даже не пытался соблюдать видимость светской беседы. У него разболелась голова – все-таки насчет семи-восьми душ он погорячился. Максимум еще парочка. – На смерть, на свадьбу, на тюрьму?

– На тюрьму! – весело воскликнула графиня. – Отец мой, ныне покойный, всегда говорил, что я кончу свои дни в королевской тюрьме. А сам король месяц назад обещал, что никто кроме него меня не арестует. Мол, только своей рукой! Ну?

«У нее печень больная». «Левая нога чуть короче правой». «Тот, что около стены, в цветном камзоле, – фискал». «Она участвовала в убийстве герцога Риенна, во всяком случае, двое из ее людей держали факелы у постели умирающего».

Голоса роились, притягиваемые просьбой о помощи. С трудом вычленяя относящееся к делу, Андор решился.

– В тюрьму ты попадешь через неделю после того, как скрошатся два твоих зуба. Через мертвую особу королевской крови.

– Зубы у меня крепкие! – Де Лайзи улыбнулась, протянула руку назад, кто-то вложил сухарь. Она надкусила его, раздался хруст, посыпались крошки – зубы остались целы. – А вот про особу королевской крови ты зря… Не бросаются такими словами. Убить его!

…На счет «пять» Плакальщик выпал в окно – с третьего этажа, по случаю хорошей погоды ставни были открыты настежь. В левой руке уже устроился длинный узкий кинжал, каким предки Андора добивали латников. В правой был тяжелый подсвечник с тремя головками, причем в одной чудом сохранилась свеча.

Сгруппировавшись, Андор приземлился на ноги и локти, кувырнулся, вскочил. Убегать, оставив в таверне плащ, шпагу и деньги, очень не хотелось – но умирать хотелось еще меньше.

Голоса – для разнообразия сойдясь в одном мнении – рекомендовали садиться на коня и ехать как можно дальше, не останавливаясь и не оглядываясь.

К счастью, пелонец стоял в конюшне оседланным – мальчишку-грума наверняка отвлек графский кортеж.

Уже на скаку Андор вспомнил: никто на него не бросился по приказу графини. Все застыли в страхе – и только он сам что-то сделал, потом был крик, потом треск, окно, конь…

Трижды Плакальщик сворачивал на все более узкие проселки, уходя от возможного преследования. Под утро показались огни богатой усадьбы. Андор за ночь жутко замерз и потому направил коня к дому, не размышляя.

– Кто-о тако-ов? – по-восточному вытягивая последний слог, спросили из-за ворот.

– Андор де Пот, дворянин из Верхнего Пота, просит гостеприимства.

Слуга тут же открыл дверь – видимо, Плакальщик сказал что-то такое, что наверняка должно было заинтересовать владельца усадьбы.

Ему растопили камин, принесли вина и еды, потом вышел хозяин, представившийся как мессер Тропос. Он признался, что скучает в этой глуши безмерно, а в столицу ему было нельзя – не пускала кровная месть с двумя фамилиями, находящимися в фаворе у его величества.

В ходе беседы мессер довольно легко вычислил, что Андор вправду тот самый Плакальщик: де Пот, да еще из Верхнего Пота, да еще с некоторым безумием в глазах…

Андор признался, что ему надо еще две или лучше три души – и все. Тропос немного подумал, а потом предложил поохотиться на браконьеров.

Вызвали загонщиков, взяли псов, а потом за четыре часа загнали нескольких человек. Старика и худющую девку мессер Тропос отпустил, заявив, что они ему не интересны.

Зато четверых дюжих мужиков, двое из которых ловили рыбу в пруду мессера, а двое рубили сушняк в его лесу, связали и положили на телегу.

– У меня даже лесника нет! – похвастался Тропос. – Браконьеры шалят, зная, что у них есть хорошие шансы. Зато уж если кто ко мне попадает, то и на дыбе повисит, и уголек пятками остудит! Иногда у меня дамы гостят – так знаете, в том, что касается пыток, даже самый изобретательный мужчина в подметки не годится самой добросердечной девушке!

– Может, вам просто не те девушки попадались? – осторожно предположил Андор.

– Да нет, все они такие, – мессер Тропос улыбнулся, – а исключения только подчеркивают правило.

Пленникам был предложен выбор – добровольно и безболезненно расстаться с душой либо подвергнуться долгим и мучительным пыткам.

Рыбаки сразу согласились отдать души, хотя при этом плакали и молились, зато дровосеки, мрачно переглянувшись, заявили, что предпочтут пытки.

Один из них продержался шесть часов, после чего восхищенный мессер Тропос велел освободить его и предложил работу у себя в поместье. Второго дровосека и обоих рыбаков Андор к тому моменту уже успел оплакать.

В глазах у него двоилось, мир вокруг напоминал качающуюся сферу, в нижней точке которой стоял он сам. И только громадная чаша вина вернула дворянина в вещный мир. Голоса внутри бубнили, не переставая, и время от времени какая-нибудь из душ особенно громко реагировала на происходящие вокруг события.

Из этого дома Андор смог уйти только на следующий день – он смертельно устал, сказывались почти двое суток без сна. Ночью его постель грела одна из молоденьких девушек, коих у мессера было десятка полтора, – но Плакальщик не воспользовался ее телом. С точки зрения мессера Тропоса, он оказался крайне скучным собеседником и человеком, абсолютно непригодным в качестве товарища по играм.