Я опустилась на ступеньки лестницы, машинально сворачивая ужасную записку до тех пор, пока она не превратилась в грязный комок. Зачем он носил ее с собой? Когда она была написана? Я вдруг решила, что Нэд до сих пор встречается с этой грешной Еленой (Томас Вульф услужливо подсказал мне это сравнение и поэтому сразу же стал моим врагом) и та снова хочет заманить его в свои сети.
Услышав, как внизу хлопнула дверь, я вскочила и убежала в свою комнату. Я положила записку на туалетный столик и, чтобы не видеть ее, прикрыла крышкой от пудреницы. Бросившись на кровать, я уткнулась лицом в подушку, но мне казалось, что я слышу, как шелестит, разворачиваясь в своей темнице, злополучная записка.
Кашлянув, в дверь постучалась Эмили.
— Кристина!
— Я занята, — ответила я высоким, срывающимся, деланно бодрым голосом.
— Дорогая, я должна была сказать тебе. Ведь я же отвечаю за тебя.
— Это все ерунда! — снова крикнула я.
Эмили вошла. Я едва успела сесть на кровати.
— Он намного старше тебя…
— Говорю тебе, все это пустяки. Это старая история. — Но я сама не верила этому.
— Подумай, что ты делаешь, дорогая! Ты слишком молода, чтобы выходить замуж. — Эмили была взволнована и преисполнена надежд.
— Ах, не говори глупости!
— Ты груба, дорогая, — сказала Эмили таким мягким ровным голосом, словно отчитывала меня за плохие манеры за столом. А затем добавила: — Ты можешь ничего не говорить ему, но знать ты должна.
Я действительно не собиралась ничего говорить Нэду. Я твердо решила, что ни за что не сделаю этого. И когда на следующий день он пришел, я старалась казаться веселой и беспечной. Я разрешила ему один поцелуй, но уклонялась от второго. Я удерживала разговор в рамках общих тем, проделывая это, как мне казалось, с подкупающей беззаботностью. Если учесть, что накануне я проплакала всю ночь, а затем почти весь день (хорошо, что было воскресенье, ибо в конторе я не смогла бы так щедро изливать свое горе в слезах), мне казалось, что я совсем неплохо играю свою роль. Но, должно быть, это было не так.
— Перестань притворяться, — вдруг сказал Нэд. — Ты не способна обмануть даже котенка. Ну, говори, что случилось.
Я вынула записку и протянула ему, невнятно пробормотав что-то о том, что лишь мельком взглянула на нее, да и то потому, что увидела его имя, я не знаю, что в ней, да мне и не интересно, но я не понимаю, почему мужчины предпочитают именно такой тип женщин, а не порядочных девушек; я мешать ему не стану, ибо уверена, что Ванда вполне ему подходит, она, несомненно, очаровательная особа, хотя мне и не приходилось бывать знакомой с такого сорта дамами, да и вся эта история мне кажется довольно пошлой, и я о ней знать не хочу.
— Не будь дурой, — сказал он и, поскольку я попыталась отойти от него, схватил меня за руку и удержал около себя. Свободной рукой он развернул записку. — Ах вот что. Где ты ее взяла?
— Она выпала.
— Выпала? Откуда?
— Из твоего макинтоша.
— Неправда. Не будь идиоткой. Я знаю, что ты не станешь шарить по чужим карманам, значит, это сделала милейшая Эмили. Я не знал, что записка сохранилась. Я думал, что потерял ее.
— Ты по-прежнему видишься с ней. Но, милый, я ничего не имею против. Я совершенно искренне говорю это, и я действительно так думаю. Надо же быть современной…
— Невероятно, — бормотал Нэд, разглядывая записку.
— …хотя быть современной не означает, что следует вести себя, как женщина дурного поведения…
— Перестань, Крис. Перестань, дорогая, перестань, глупая.
— И если ты хочешь с ней встречаться…
Разорвав записку, он бросил ее в камин.
— Послушай, Крис, я уже говорил тебе, что, прежде чем начать встречаться с тобой, я должен был покончить с Вандой. Эту записку и еще добрый десяток таких же я получил от нее в марте или феврале. Потом она перестала писать. Это, кажется, была последняя. Я сунул ее в карман плаща и забыл. Потом в конце марта я сдал плащ в чистку, забыл о нем, к тому же он где-то у них затерялся, и я получил его обратно только в начале прошлой недели. Так что тебе должно быть совершенно ясно, что я не виделся с Вандой, да и не нужна она мне.
Не знаю почему, но я тотчас же поверила в эту историю с затерявшимся в чистке макинтошем — должно быть, потому, что очень хотела поверить. (И хорошо сделала, что поверила; случайное замечание его матери полгода спустя подтвердило, что он говорил правду.)
В волне радости растворилось неприятное чувство протеста против того, что Нэд так грубо говорит о других женщинах — «покончить с ней», «не виделся с ней, да и не нужна она мне». Я бросилась ему на шею.
— Глупая, глупая, — говорил он, целуя меня, и не успокоился до тех пор, пока не заставил меня попросить прощения за мою подозрительность, снова довел до слез, сказав, что я смешна и глупа, как ребенок, что, раз я не верю ему, меня следует наказать, оставить одну, пока я не поумнею, или задать хорошенькую трепку. И в конце концов заставил меня согласиться, что я заслужила все эти наказания. Примирение было изысканным по форме, но мне хотелось поскорее забыть о нем, ибо все смахивало на дешевую мелодраму.
Я понимала, что вела себя глупо, но я также знала, что на моем месте любая девушка моих лет вела бы себя так же, и стремление Нэда во что бы то ни стало сделать меня виноватой было зловещим предзнаменованием того, что могло меня ждать в будущем.
— Но она же была твоей любовницей! — наконец смогла я сказать, с усилием отстраняясь от него.
— Допустим, если тебе угодно так изобразить дело.
— А как же иначе можно его изобразить?
— Дорогая, надо быть благоразумной. Мне тридцать два года. Не думаешь же ты, что я жил монахом?
— Думаю, что нет.
— Но сейчас существуешь только ты одна. И отныне будет только так. Ты мне веришь? Скажи, что веришь.
— Верю.
— Повтори еще раз.
Я повторила.
— Еще раз.
Мне хотелось расспросить его о Ванде, красива ли она, но наше примирение так затянулось, что стало напоминать одну из тех мучительных сцен примирения, которые, несмотря на то что приносят облегчение, начинают вдруг тяготить и хочется их скорее закончить. Поэтому я ни о чем не спросила Нэда.
Вечером, когда я ложилась спать, мой взгляд случайно упал на книгу Томаса Вульфа «Оглянись, ангел, на дом родной», которая лежала вместе с другими книгами на ночном столике. Схватив ее, я спустилась вниз в столовую и сунула книгу в ящик буфета. Я не хотела видеть ее.
Это была наша первая значительная размолвка. Вторая была гораздо серьезней, и в ней доля моей вины была неизмеримо большей. Именно об этой ссоре мне неприятно вспоминать.
Впервые натолкнула меня на эту мысль миссис Скелтон. Это случилось в конце июня. В течение нескольких недель Нэд был странно молчалив, когда речь заходила о его делах. Раз или два, позвонив ему в контору, я не застала его там. Как потом выяснилось, большую часть дня он проводил в клубе, играя в теннис или скуош. Обе игры, как объяснил он мне потом, когда я осторожно заговорила об этом, весьма полезны людям его профессии — завязываешь деловые знакомства.
Однажды вечером, приехав на обед к Скелтонам, я застала дома лишь мать Нэда. Мистер Скелтон уехал за город осматривать дом, предназначенный для продажи, а Нэд почему-то запаздывал.
Я спросила у миссис. Скелтон, как, по ее мнению, идут дела у Нэда. С выразительным, истинно галльским пожатием плеч она налила себе в стакан джина.
— Не думайте, что мой сын делится со мной. Возможно, он откровенен с отцом, хотя я в этом тоже сомневаюсь. Но даже если бы это было так, я все равно ничего бы не знала.
Но я продолжала расспрашивать. Хорошо ли идут дела у Нэда? Он беспокоит меня, сказала я ей.
— Да разве он когда-нибудь в чем-либо преуспевал? — патетически воскликнула миссис Скелтон. — Никакой настойчивости. Таков и его отец. Если бы не Финниган, мы давно уже были бы банкротами, — Имя Финнигана я слышала впервые, но даже не спросила, кто это. Потом я узнала, что так звали старшего клерка в конторе мистера Гарольда Скелтона.