«Выйти из боя, — сказал про себя Микола Череда. — Ему надо выйти из боя… Или он уже не может этого сделать?»
И Микола крикнул:.
— Валера, прыгай! Ты меня слышишь? Я приказываю — прыгай! Слышишь меня? Ты слышишь меня? Я приказываю — прыгай!
Он кричал во весь голос, кричал до хрипоты, надеясь, что Валерий Строгов услышит его и покинет явно искалеченный самолет, который еле держался в воздухе. Но Валерий Строгов молчал, и его молчание вселяло в Миколу такой страх, какого он доселе никогда не испытывал, хотя ему не раз, и не два, и не сто раз приходилось участвовать в схватках, когда жизнь висела на волоске и в любой миг могла оборваться. Ему удалось отсечь второго «фоккера» от самолета Строгова, он летел теперь с Валерием почти рядом, чуть выше, а недалеко от них — и выше, и ниже крутилась карусель боя, и там тоже жизнь каждого летчика его эскадрильи висела на волоске в любой миг могла оборваться, но Микола Череда сейчас ни о ком другом, кроме Валерия Строгова, не думал, он видел только Валерия Строгова, безжизненно опустившего голову на грудь, и видел его счастливое, просветленное лицо, когда он сидел рядом на топчане с письмом отца в руках и говорил: «Радость у меня, товарищ командир эскадрильи. Очень большая радость…»
— Прыгай, Строгов! — еще раз закричал Микола. — Я приказываю тебе — прыгай!
И в это мгновение самолет Валерия сильно задрал нос кверху, так сильно, что могло показаться, будто летчик, потеряв голову, решил без скорости пойти на петлю, но машина вдруг свалилась на крыло и тут же сорвалась в штопор, почти в плоский штопор, из которого ей уже было не выйти. Командир эскадрильи Микола Череда знал, что это конец. И не надо было ему идти на крутое снижение вслед за падающим в штопоре истребителем Валерия Строгова. Не надо было потому, что он до сих пор (и наяву и во сне) видел гибель Федорова Ивлева и, все это вспоминая, стонал от душевной боли, как стонал от такой же боли, будто ему наносили одну рану за другой, и тогда — когда вспоминал гибель Василь Иваныча Чапанина, Геннадия Шустикова и других своих друзей, без которых жизнь становилась все беднее и, казалось, ненужнее. Но он все-таки круто снижался и в каком-то полубезумном забытьи все кричал: «Прыгая, Валерий!», кричал до тех пор, пока самолет Строгова врезался в землю и тут же взорвался, выбросив к небу смерч огня и дыма.
«А завтра приедет повидаться с сыном его отец», — подумал Микола Череда, не замечая, как слезы одна за другой потекли из его глаз.
И тут он различил голос Денисио, злой, яростный голос, который заставил Миколу как бы очнуться и снова войти в реальную жизнь, где продолжалась смертельная борьба. Денисио, кажется, кого-то звал на помощь, но на зов никто не отзывался, словно никого, кроме самого Денисио, в этом мире не осталось, хотя все небо гудело от рева моторов, пулеметных трасс и пушечных залпов.
Сделав круг над угасающим огненным смерчем, командир эскадрильи Микола Череда уже через две-три минуты на предельной скорости влетел в карусель боя и сразу же увидел «Як» Денисио, который гнался за «мессером», а в хвост ему пристроился «фоккер», готовый с секунды на секунду открыть огонь. Не появись в эту минуту Микола — и участь Денисио, одного из самых опытных летчиков-истребителей не только эскадрильи, но и полка, была бы решена. Так же, как Денисио, не замечая повисшего у него на хвосте «фоккера», немецкий летчик не заметил и догнавшего его Миколу Череду. А тот, дрожа от неостывшей еще ярости, не открывал огонь до тех пор, пока не оказался всего в пяти метрах от «фокке-вульфа». Он мог сбить его одной пулеметной очередью, но, как ему казалось, от такого удара он не получил бы полного удовлетворения. А душа его сейчас жаждала чего-то особенного, не совсем рядового. И, поймав в прицел немецкого летчика, Микола ударил по нему из пушки.
И после того, как «фоккер» пошел к земле, Череда коротко произнес:
— Вот так…
Апрель в Германии похож на белорусский апрель как две капли воды. Утро может быть пасмурным, дождливым, сырой, промозглый ветер пронизывает человека до костей, видимость такая, будто смотришь на грешный мир через матовое стекло.
Но вот над леском или рощицей приподнялось солнышко, пригрело землю, пригасило промозглый ветер — и сразу запахло настоящей весной, в еще спокойном от кровавых схваток небе закурлыкали растревоженные артиллерийской и минометной канонадой журавли, а в молодой, зеленой листве деревьев застрекотали неугомонные сороки и закуковала кукушка-прорицательница…
Полк, в состав которого входила и эскадрилья Миколы Череды, перелетал поближе к Одеру — с часу на час войска 1-го Белорусского фронта начнут его форсировать, штурмовая авиация будет подавлять огневые точки противника, наносить удары по немецким танкам, а истребители прикрывать «ильюшиных» и по возможности уничтожать зенитные батареи.
С минуты на минуту должна будет прозвучать команда: «По самолетам!»
Техники уже опробовали моторы, оружейники все тщательно проверили, финишеры разбили старт.
Все в тревожном ожидании, хотя никто этой своей тревоги не показывает: идет война, все в порядке вещей.
Командир эскадрильи Микола Череда стоит в трех шагах от своего «Яка», курит одну папиросу за другой, хмуро поглядывает на небо. Небо как небо, облака уже поднялись высоко, но Микола все равно про себя чертыхается — не нравятся ему эти облака, не нравится немецкое, будь оно трижды проклято, небо, и вообще все здесь вызывает в Миколе чувство озлобления, если не сказать больше.
После того дня, когда в эскадрилью на какой-то крестьянской лошадке приезжал отец Валерия Константин Константинович Строгов, никто ни разу не видел не лице Миколы не то что улыбки, а даже ее подобия. Будто лютая стужа стянула кожу на его лице, застудила ее, да так и оставила навечно — хмурая маска с омертвевшими ранними морщинами — и больше ничего.
И вот ведь как бывает в жизни: начиная с Федора Ивлева, одного за другим в жестоких схватках терял своих летчиков Микола Череда, гибель каждого из них оставляла в душе его рану, и хотя не совсем они зарубцовывались — со временем саднили все меньше, и ожесточение не побеждало природную доброту этого человека.
А тут вдруг все сразу переменилось. Прилетел он в тот день на свой аэродром, сказал технику, чтобы тот как следует проверил зажигание, и пошел отдыхать. Только прилег, как услышал за дверью голоса: один из них принадлежал механику Черемушкину, другой неизвестному человеку. Этот неизвестный человек чему-то смеялся, а Черемушкин что-то мямлил, повторяя: «Так я ж не знаю… Командир эскадрильи в курсе, а я… Я ж не знаю… Вот сюда проходите, товарищ капитан, о лошаденке не беспокойтесь…»
Микола Череда встал. И сразу почувствовал, как шибко заколотилось сердце — и заныло, заныло под ложечкой, даже зубы пришлось стиснуть, чтоб невольно не застонать: ясно было Миколе, что приехал, как и обещал, отец Валерия Строгова, капитан Строгов.
А Константин Константинович вошел бодрым военным шагом, протянул Миколе руку и весело проговорил:
— Командир эскадрильи? Добро. Давай, друже, знакомиться: капитан Строгов. Наверно, говорил обо мне Валерий?
— Говорил, — не пряча глаза, хотя и хотелось быть в эту минуту за тысячи верст отсюда, ответил Микола. — Говорил. — Показал глазами на табуретку у стола: — Садитесь, товарищ капитан.
Константин Константинович сел, закурил, веселыми глазами взглянул на Миколу. А Микола подумал: «Был в окружении, разжалован, перенес, наверное, столько, что другому и не снится, а вот ведь чего-то своего не растерял. Видно, не затаил на жизнь злобы, остался хорошим человеком…» И еще Микола подумал: «Говорят, люди обязательно чувствуют близкое несчастье… Значит, неправду говорят? А лучше бы чувствовали… Чтобы легче был удар…»
— Надеюсь, Валерий никуда не улетел? — все так же весело спросил Константин Константинович. — Вашего ведь брата редко встретишь на земле…
— Валерий не улетел, — не выдержал Микола, отвел все же глаза в сторону. — Нет Валерия, товарищ капитан.