Ко времени дневной молитвы они достигли деревни Гейнцендорф. Дома, растянувшиеся вдоль дороги и как будто не имевшие друг к другу никакого отношения, втиснулись в ставшую узкой долину реки между горными цепями Штайнеррюкен, Гейдельгебирге и Калеркоппе. Первый день побега заканчивался здесь. Братья просто не могли идти дальше, да и сам Вольфганг в своем оцепенении понял, что больше не чувствует пальцев ног и должен отогреться, если не хочет замерзнуть до смерти. Они нашли убежище в относительно большом крестьянском доме, сдаваемом внаем, чей нынешний обитатель сначала смущенно жался в углу. Однако через какое-то время у него, похоже, созрела мысль, что монахи – представители католической церкви, а значит, долг любого человека состоит в том, чтобы принести необходимую жертву, – тем более что именно Церковь владела здесь землей. На стол тут же были выставлены копченое мясо и хлеб. Кто-то дал понять хозяину дома, кто из монахов аббат, и он торжественно опустился перед Вольфгангом на колени, а затем приволок кувшин пива, с которого сначала со всей почтительностью снял верхний слой перебродившей пенящейся жидкости. Пиво на вкус оказалось таким же дерьмовым, как и результат робких попыток заняться пивоварением, которые Вольфганг предпринимал еще на Ионе, но зато он окончательно понял, что все происходящее реально: ни в каком кошмаре ему не довелось бы ощутить столь отвратительный вкус.
Двух монастырских слуг отправили к священнику деревни Рупперсдорф, который заботился и о жителях Гейнцендорфа. Вольфганг вздохнул с облегчением, когда тот вошел в дом и, осознав весь ужас происходящего, вынужден был сесть, чтобы не упасть от потрясения. Его ошеломленность показала аббату, что восстание ограничилось Браунау и никакой охоты на всех католиков в близлежащих городах не организовывалось. Однако таково было положение дел сегодня; завтра все могло обернуться иначе. В душе, медленно возвращавшейся к реальности, Вольфганг понял, что не таким уж неправдоподобным было бы то, что жители Браунау стали бы преследовать его вместе с его отрядом, как только они несколько охладили свою жажду мести на камнях монастыря. Когда братья осторожно приблизились к тому месту у очага, где на единственном в доме стуле сидел, сгорбившись, Вольфганг, он сделал им знак и пригласил также священника из Рупперсдорфа приблизиться к нему.
– Мы не можем оставаться здесь, – объявил аббат, и сам испугался, услышав, как сухо прозвучал его голос. – Мы Должны исходить из того, что за нами может быть погоня.
– Святая Дева Мария, Матерь Божья, наступает конец света, – простонал священник.
– Уже темно, преподобный отче. Сегодня мы не можем никуда идти, – возразил келарь.
– Нет. Но это не имеет никакого значения. Сегодня мы здесь в. безопасности. Если охота и начнется, то только завтра.
– А что потом?
– У нас преимущество в один день, – сурово заявил привратник, в котором, похоже, серьезность их положения открыла новые стороны.
– В половину дня, если учитывать скорость передвижения всадников. Если они собираются схватить нас, то пойдут за нами не на своих двоих.
– Святая Мария, Матерь Божья!
Аббат Вольфганг раздраженно повернулся к священнику из Рупперсдорфа.
– Барон Гертвиг еще является хозяином Штаркштадта?[26]
Священник кивнул.
– Он немолод, но еще держится, – запинаясь, произнес он.
– Представители рода Жегушицких всегда были верными католиками, – пробормотал смотритель винного погреба.
Вольфганг кивнул.
– А Штаркштадт – укрепленный город, даже с собственным судопроизводством. Жители этого города ничего не должны монастырю в Браунау, но и конкуренции там нет. Барон Гертвиг сразу же даст нам приют, и вместе с ним мы продумаем план возвращения в Браунау.
– Нам поможет кардинал, – предположил привратник. – Мы отправили почтового голубя, прежде чем покинули монастырь сегодня утром. В голубятне еще оставалось несколько его голубей, и…
– Кардинал Хлесль? – переспросил Вольфганг.
Остальные монахи переглянулись. Сначала растерянность аббата приобрела такие масштабы, что ничего другого он и не чувствовал. Неужели они возлагают надежды на кардинала, зная, что между ним и их аббатом существует вражда? Он переводил взгляд с одного монаха на другого, и те опускали головы. Только священник из Рупперсдорфа и хозяин дома не прятали глаз. И неудивительно – они ведь не знали, о чем идет речь. В лице хозяина дома можно было прочитать слепую веру в то, что Бог все исправит, и даже больше: что его дом, будучи благословен посещением монахов, находится теперь под защитой самого Господа. Веру его не могло пошатнуть даже то обстоятельство, что всем были известны истории нападений на монастыри, осуществляемые то турками, то вражеской христианской армией, то бандами разбойников – нападений, после которых монахи и их слуги миряне лежали бок о бок убитые. К тому же Господь Бог допустил, чтобы отрава протестантской ереси нахлынула на эту землю. И как после всего этого можно было верить? Вольфганг не знал, он только догадывался, что раньше и сам верил бы даже в том случае, если бы толпа протестантов ввалилась в их деревню и опустошила ее. Что поддерживало их веру? Аббат все еще чувствовал образовавшуюся в его душе дыру – на том месте, где раньше он черпал силу своей веры. Без силы, которую дарует Господь, человек – ничто, а он, Вольфганг, теперь был лишен ее. Ему стало ясно, что он опоздал, что сомнение надо было вырвать раньше. Монахи начали терять доверие к нему. Он всегда старался делать все, что мог, и в этом случае тоже. Но тогда почему в этот раз его усилия оказались недостаточны? Вот если бы не было этого кардинала с его проклятой книгой, которая столь много для него значила! Она запятнала Вольфганга. Возможно, она всю страну запятнала, ведь кто еще, кроме Дьявола, мог извлечь выгоду из ереси и падения веры? Господь отвернулся от них – и от людей, и от их страны, и прежде всего от аббата Вольфганга, неудачливого пастыря.
– Кардинал Хлесль? – повторил Вольфганг. Его голос прощупал довольно громко.
Смотритель винного погреба положил руку ему на плечо. Вольфганг сбросил ее.
– Ты был погружен в молитву, преподобный отче, – дипломатично объяснил смотритель погреба. – И мы не могли спросить у тебя совета. Если бы мы не отправили голубя, внешний мир не получил бы никакого сообщения о постигшей нас участи.
– Нельзя ли на некоторое время оставить здесь сокровища монастыря? – осведомился привратник. – Без груза мы бы передвигались гораздо быстрее. А наш брат здесь мог бы спрятать все ценности где-нибудь у себя в церкви…
– Святая Дева Мария, я не могу взять на себя такую ответственность!
– Тогда прекрати поминать имя Царицы Небесной всуе! – рявкнул аббат. Священник из Рупперсдорфа испуганно отпрянул. – Об этом и речи быть не может. То, что мы спасли, это сердце нашей общины. Мы его не оставим.
Смотритель погреба почти вплотную приблизил губы к уху Вольфганга.
– А как насчет Книги? – тихо прошептал он. – Это самое тяжелое бремя для всех нас…
Вольфганг промолчал. Если бы все зависело от него, он бы прямо здесь и сейчас швырнул Кодекс в огонь. Целое мгновение мысль эта казалась ему непреодолимо привлекательной. Возможно, это именно то, чего от него ждут монахи, – решение, способное изменить весь ход вещей. И все же в нем поднялась гордость. Его наделили ответственностью за Кодекс, и он будет нести ее как должно, какой бы сильной ни была его ненависть к кардиналу Хлеслю и всему, что с этим связано. Аббат уставился на сундук, безобидно стоявший в углу комнаты, и покачал головой.
На второй день аббат окончательно и бесповоротно осознал всю серьезность сложившейся ситуации. Чтобы сэкономить время, они пошли в Штаркштадт по плохой дороге, протянувшейся между Фридштоком и Кирхбергом, между двумя холмами, которые летом показались бы путешественнику небольшими пригорками, но зимой для тяжело нагруженных монахов путь через них был непосилен. Более длинная, проторенная дорога через Адерсбах, пожалуй, была бы не такой тяжелой, но она не только заняла бы больше времени, а еще и повела бы их через город в скалах. Аббату Вольфгангу совершенно не хотелось вверять своих монахов этому мрачному извилистому пути среди скальных гигантов. К тому же по нему он бы добрался в лучшем случае до деревни Векельсдорф,[27] представлявшей собой не более чем ярмарку для близлежащих земель, состоявшей из пары сараев и деревянного замка семейства фон Шмиден. Хозяин замка посещал его не чаще одного раза в год. Так что некоторую безопасность им мог обеспечить только своевольный, но верный католик Штаркштадт.