— У короля — много!
Никита Сергеевич перетрусил, точно инквизитор на аутодафе.
— Товарищи, в чем дело? — голос его не выдержал и пустил петуха.
— Гусь свинье — не товарищ! — оборвал его Волков, — сиди и не хрюкай. Что будем делать, майн либер комрад Иван Михайлович?
— Вы — немцы? — ужаснулся Хрущев.
— Ya, Ya! — сказал Андрей Константинович, — особенно, вот он. Хайнц Михаэль фон Кречко. Любимый друг фюрера и куратор «гитлерюгенд». Михалыч, кто этого дурня на работу в госаппарат взял? Как он медкомиссию прошел? Я хочу посмотреть на записи его лечащего врача!
На следовательском столе деловито зазвонил телефон. Волков задумчево потер подбородок.
— Слышь ты, дитё времени! Ну-ка возьми трубку и поговори с абонентом правильно!
— Это как? — потянулся нерешительно к аппарату Хрущев.
— Чтобы не убило! Идиот! Только ляпни кому, что тебя в заложники захватили — вмиг остынешь навсегда.
Никита Сергеевич поморщился от командно-матерного тона Волкова. Он не причвык, чтобы с ним разговаривали в таком ключе. Сам он — сколько угодно, но с ним? Боже упаси! Теперь Андрей Константинович жалел, что не прочел книгу «Воспоминания» вот этого вот партаппаратчика, что стоит перед ним в позе «одинокого бедуина, собирающего трюфеля». Хотя бы знал — «где у него кнопка».
— Да? — сварливо осведомился тем временем Хрущев. Он почти не играл. Раздражение на себя самого, на бестолкового следователя, на странного инспектора (а он все более убеждался, что это — человек из Москвы) вылилось в резкое начальственное «да?».
Затем он резко подскочил и бросил трубку на рычаги аппарата.
— Сюда поднимаются Берия с Мехлисом, — сообщил он стенам.
Волков удивился.
— Ладно, Берия! Но при чем здесь Мехлис… кем он у нас пока числится?
— Заместитель начальника ГПУ и наркома обороны! — столь же удивленно ответил Кречко, — а может, уважаемый Никита Сергеевич блефует? Чтобы мы открыли дверь?
— Хорошо! Держите этих в поле зрения, а я выгляну в коридор.
Сняв импровизированный запор с двери, Андрей Константинович осторожно приоткрыл дверь. Слава богу! Приглушенные войлочным ковровым покрытием, шаги наркома внутренних дел были еще не слышны, но знакомый силуэт уже выделялся на фоне широкого окна в торце здания. «Система коридорная», — пел Владимир Семенович и был прав. Волков не знал, какое количество уборных приходится на один коридор здесь, в центре Киева, но думал, что засранцев хватает везде.
— Товарищ Волков! — обрадовался Берия, увидев, как двери нарисовался силуэт Андрея Константиновича, — а мы уже беспокоимся. Что там, в кабинете, трупов много?
— Только один, — усмехнулся Волков.
— Стареете! — укоризненно покачал головой Лаврентий Павлович, — и кто этот несчастный?
— Следователь. Там еще товарищ Хрущев…
— Вы его тоже? — ужаснулся Мехлис.
— Не успел.
Высокие гости вошли в кабинет, где в живописном беспорядке валялись тела оглушенных сотрудников безопасности, а также в некотором смятении пребывал лично Никита Сергеевич. Следовавшему за ними полковнику Мехлис приказал «убрать здесь», а тем временем Берия ввел Андрея Константиновича в курс дела. По каким-то стратегическим делам они с Мехлисом посещали один из заводов Чернигова, когда его вызвали к прямому проводу. Взволнованный Меркулов сообщал, что эмиссаров Лаврентия Павловича задержали в Киеве. Предъявленные им объявления неизвестны, но очевидно, что какая-то липа. Никита на контакт не идет, отвечают, что отсутствует «с проверкой гарнизонов». Сталину информацию не доложили, так как преждевременно.
Отругав Меркулова, Берия рванул на «паккарде» в Киев. Вместе с ним увязался Мехлис, так как был облечен полномочиями, не меньшими, нежели нарком внутренних дел. По крайней мере, считал, что облечен. Преодолев за четыре часа двести километров, они успели к шапочному разбору, затеянному Волковым.
— Кто бы сомневался, что вы себя в обиду не дадите! — сказал Берия.
— Характер у Андрея Константиновича тяжелый, — подтвердил Кречко, — в минуту разбросал вооруженных сотрудников, как кегли.
— Так он и впрямь — ваш человек? — деланно удивился Хрущев.
У него появилась маленькая надежда на то, что все случившиеся можно рассматривать, как недоразумение.
— А это — точно Хрущев? — спросил Волков, — по вашим сведениям, Никита Сергеевич находится с проверкой гарнизонов на периферии.
Он подошел к 1-му секретарю ЦК КП(б) Украины и наотмашь хлестнул его по лицу. И столь сильным был этот удар, что из-под разбитых щек и носа хлынула кровь, а сам Хрущев отлетел на добрых пару метров и распластался на полу.
— Что вы делаете? — воскликнул пораженный Мехлис, — что у вас за методы!
— Что вы говорите, Лев Захарович? — сварливо осведомился Волков, — ваши методы — это когда пальцы в дверь и напильником по зубам! Хорошо! Гляньте-ка напильник… где-то в шуфлядке должен быть!
В каком-то ступоре собравшиеся наблюдали, как осатаневший комиссар второго ранга схватил лежащего и стонущего Хрущева за шиворот и потащил к двери. Сунул руку Никиты между косяком и дверью, начал нажимать. И когда затрещали фаланги пальцев, Берия наконец опомнился.
— Андрей Константинович! Прекратите же вы этот садизм!
— Я только начал! Напильник мне, сукины дети, напильник!
Кречко совсем одурел и с готовностью принялся рыскать по ящику стола, а Мехлис понянулся к кобуре пистолета.
— Руку оторву! — заорал Волков. Тем временем Кречко и впрямь отыскал напильник. Крунозернистый рашпиль, со следами «прошлых побед» был услужливо протянут Андрею Константиновичу, но все планы нарушил Никита. Громко испортив воздух, он совершил две вещи: обделался и потерял сознание.
— Хлипковатый клиент! — прокомментировал Волков и похлопал напильником по плечу Хрущева, — ну что, товарищи, как вам ваша передовая методика в применении к самим изобретателям?
— Бросьте! — некурящий Берия хлопал по карманам пиджака в поисках сигарет, а Мехлис нервно опустился на стул.
— Есть бросить! Только если я сейчас нашего дорогого Никиту Сергеевича легонько поспрашиваю, то он у меня признается в чем угодно: и в том, что он аргентинский шпиён; и в том, что его семья живет на доходы с рудников в Южной Родезии; и даже в том, что заключил секретный договор с женой Рузвельта о взамонападении! Пока у Франклина Делано полиомелит!
Волков демонстративно отряхнул руки и уселся за стол следователя, ногами выпинав из-под него прежнего владельца.
— Что же вы творите, господа-товарищи! Торжество социалистической системы достигается не системой реальных фактов и достижений, а страхом и террором! Шпионы реальные есть, я не спорю… но неужели нужно пользоваться вот такими средствами?
— Какую же вы предлагаете альтернативу? — спросил Берия.
— В 1922 году врач из Техаса Роберт Эрнест Хауз, которого называют «отцом сыворотки правды», опубликовал в техасском медицинском журнале статью под названием «Использование скополамина в криминологии», — начал докладывать по памяти Андрей Константинович, — в те времена, когда привычной была практика выбивания показаний, использование сыворотки правды, казалось, будет способствовать гуманизации правосудия и защите прав человека, избавляя от необходимости прибегать к «допросу третьей степени».
Однако, ни создатель сыворотки правды, ни его многочисленные последователи не представляли, какой решительный отпор встретит их метод в судах. Первый прецедент был в 1926 году в штате Миссури, когда адвокат обвиняемого в изнасиловании попытался использовать в качестве доказательства невиновности своего подзащитного свидетельство врача-эксперта, проводившего допрос обвиняемого под наркозом. Суд счел показания эксперта неубедительными и несостоятельными с научной точки зрения. С тех пор в Старом и Новом Свете суды не принимают показания, полученные под наркозом, прежде всего потому, что эти показания получены «в измененном состоянии сознания», и, следовательно, могут быть продуктом психологического давления. Кроме того, последующие эксперименты заставили более сдержанно относиться к надежности самого метода наркоанализа. Как оказалось, существует категория лиц, способных лгать даже под наркозом, а лица, дающие правдивые показания, говорят то, что они считают правдой, хотя это не всегда соответствует реальности.