А толпа загудела, задвигалась, плотнее подступила к канторе. Сначала в Антона полетел ком земли, упал к ногам. Кусок кирпича угодил в плечо. Толпа уже ревела, надвигалась. Откуда-то на помост вскочил лейтенант, выхватил пистолет, выстрелил в воздух. Толпа отхлынула, но продолжала бурлить, роптать.
– Стоять! Всем стоять! – размахивая пистолетом, заслонил собой арестованного. – Самосуда не позволю! Советская власть накажет его со всей строгостью закона. Но самосуда быть не должно! Мы не в банде!
– Так он бандит! – Ольга Скворцова держала в руках палку, готовая запустить ее в Щербича. – Папу моего на печке в нашем доме застрелил! Убийца!
В душе Антона вдруг стала накапливаться злость. Куда-то исчезли безразличие, отупение, что охватили в первые минуты пребывания в деревне. Злость вот на эту толпу, на этих людей, что окружили, готовые растерзать, наполнила его.
– Ты почему меня извергом назвала, Мария Васильевна? – подскочил со своего места Щербич. – За сыном надо было смотреть. Кто его заставил в меня стрелять? С того и спрашивай!
– Сидеть! Молчать! – солдатик прижал штыком к скамейке Антона.
– Прекратить разговоры!
– Да пошел ты! Мне все равно смерть, так хоть выговорюсь, – отодвинул винтовку в сторону, опять заговорил. – Орать горазды, а то я виноват? Кто в меня стрелял, в того и я выстрелил. Так что, мы квиты. Не я первый начал.
– Это с чего у тебя голосок прорезался? – Корней Гаврилович Кулешов выступил вперед, подошел вплотную к помосту. – Кто тебя за язык тянул, когда детишек моих под расстрел подвел?
– Прекратить разговоры! – лейтенант опять закрыл собой Антона. – Сейчас начнется суд, вот там и поговорите. И вопросы задавайте на суде, а то развели анархию.
– У тебя был свой выбор, дядя Корней, у меня – свой, – все же ответил Щербич из-за спины офицера. – Так что не след обижаться. В себе разберись сначала.
– Да за такие слова знаешь, что бывает? – разошелся Кулешов. – Он меня еще учить будет, сопляк! Жаль, не дал тогда волю Пашке Скворцову, вот и не было бы суда сегодняшнего.
– Что теперь говорить? – примирительно произнес Щербич. – Сильны мы задним умом. Так что – прости, дядя Корней.
– Ты смотри, по-человечески говорить начал! – жена Кулешова Соня встала рядом с мужем. – Неужто перед смертью совесть заговорила?
– Все, поговорили, и хватит! – лейтенант жестом попросил отойти от помоста. – Тишина. Идут члены суда.
На помост с папками в руках поднялись майор, капитан и два подполковника.
Антон не запоминал, кто из них кто, только понял, что один из подполковников – прокурор дивизии, другой – председатель суда, и два члена суда – майор и капитан.
На вопросы отвечал односложно – «да», «нет», а то и вообще мог не ответить. Выступления свидетелей проходило мимо ушей. Опять нашли оцепенение, безразличие. Оживился, когда говорил Лосев. Леонид Михайлович Лосев – председатель колхоза.
– Все время, пока Щербич жил среди нас, нашим не был. Ни для кого не секрет, что я дружил с ним. Притом, дружба эта была безответной – только с моей стороны. Я видел, что подсудимый искал выгоду везде – где бы не находился, чтобы не делал. Было выгодно дружить со мной – дружил. Было не выгодно служить в Красной Армии – не служил, заболел вдруг. Всю жизнь мечтал быть первым лицом деревни, только не знал, как этого добиться. Хотел подчинить себе, быть хозяином, как его дед. А ума не было. Решил, что немцы помогут добиться уважения, богатства, вот и пошел к ним. И просчитался.
Слова Лосева долетали обрывочно, не всегда понимал смысл сказанного. А что понимал, не находило отклика, появлялся некий протест, но говорить не хотелось. Врезалась в память безжизненно свисающая левая рука. Вспомнил, как выстрелил тогда в лесу.
– Руки в крови мирных жителей. Заслуживает суровой кары. Пощады быть не должно.
В душе не соглашался с выступающими, а говорить в слух, высказываться даже на последнем слове не стал.
– Именем Российской Советской Федеративной Социалистической республики… – выслушал молча, обреченно. – Приговорить к смертной казни через расстрел. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Приговор привести в исполнение немедленно.
И стало легче. То, чего так боялся в течение последних месяцев – случилось. Всё. Самое страшное позади. Осталось встать перед расстрельной командой. Это как пойти в атаку. Только без оружия.
Тяжкий груз освободил душу, на мгновение почувствовал себя на равных с земляками, односельчанами. Поднял глаза, смело, без стыда и стеснения посмотрел на окружающих. Встретился взглядом с Феклой. Она была одна, без сына.
– Не поминай лихом, – прошептал, глядя ей в глаза.
Не услышала, но поняла, что сказал. Зажала рот руками, заголосила, стала оседать, как подкошенная. К удивлению Антона, подхватили ее под руки Соня Кулешова и Мария Козлова. Не дали упасть, повели в сторону дома.
А тетя Вера Лосева встала напротив, не отрываясь, смотрит на Антона. И плачет. Закусила губу и плачет.
– Антоша, Антоша, – долетели слова женщины. – Что же ты наделал, что ж ты натворил?
Выражение лица такое скорбное, жалкое, и головой качает.
– Мама где? – спросил, не раскрывая рта.
– С нами, с нами живет, болезная. Не волнуйся, в обиду ее не дадим, – кончиком платка смахнула слезы. – Хорошо, что не понимает она. Так лучше будет и тебе и ей.
– Спасибо, тетя Вера. И прости меня, – сорвалось непроизвольно. А он и рад этому, что сорвалось. В другой раз не попросил бы прощения, а тут….. И ему легче стало. На душе полегчало. – Прости, за-ради Христа, прости, тетя Вера! И вы, люди, простите, – повторил, повторил уже громко, чтобы слышали, обведя глазами притихших земляков, и опустил голову.
– Бог простит, Антоша, – за всех ответила Лосева. – Смерть уравняет нас – и правых, и виноватых.
Конвойные не вмешивались, стояли сбоку, молча наблюдали за происходящим. В район, где располагался штаб дивизии, повезли на подпись командиру решение военно-полевого суда. Только после утверждения комдивом можно приводить приговор в исполнение. Эту информацию довели Антону. И вот теперь ждали.
Народ не расходился, всё смотрели на дорогу – не появился ли «Виллис»?
Впереди шел лейтенант. За ним – Антон Степанович Щербич под охраной двоих солдат с винтовками наперевес. Толпа людей следовала позади, молча.
Опять наступило некое отрешение. Вроде смотрел вокруг, видел заходящее солнце, и тут же забывал о нем. Окидывал взглядом деревню, но это видение не задерживалось в памяти.
Уже прошли бригадный двор, обогнули конюшню, направились в сторону карьера, что подковообразно вырыт не одним поколением сельчан за скотными сараями между деревней и речкой. Здесь во все времена добывали глину и строительный песок для хозяйственных нужд. Чуть дальше за карьером – густые заросли лозы, краснотала, вперемешку с низким болотистым липняком. Эти кустарники тянулись вдоль Деснянки почти до самой Пристани.
Остановились на краю карьера, над обрывом. Оглянулся, и, не долго думая, прыгнул вниз, на песчаные россыпи. Даже не упал, только присел, выпрямился, пустился что есть силы в кусты, к речке. Интуитивно петлял, мешая прицельной стрельбе, что открылась за спиной. Крики, выстрелы долетали до него, подгоняли в спасительные заросли, которые манили к себе, обещая надежду на спасение. Огнем обожгло левую ногу выше колена, но бежать было можно. И он бежал, пригнувшись, не отворачиваясь от хлеставших по лицу веток. Чувствовал, понимал, что отрывается, уходит от погони. И появилась надежда. Надежда на свободу, на жизнь!
В кустарниках резко повернул вправо, в сторону, не побежал прямо к реке, а обогнул конюшню по липняку, влетел в заросли акации. Только здесь позволил себе оглянуться – толпа людей бегала, суетилась вдоль берега Деснянки.
Выскочил из акации, и оказался на краю своего заросшего травой огорода. Стараясь не оставлять следов, пробирался к пепелищу, что осталось от его дома. Там спасение!