— Если бы и впрямь что-то было, я бы уже одна сюда наведалась.
— И все же на всякий случай, может, проведем обряд очищения в твоей комнате? Вдруг это успокоит твою душу, — предложил Сёити.
— Ты в это веришь? — спросила я.
— Совсем нет. Однако это вопрос душевного состояния... — прошептал Сёити в темной прихожей.
Как в пещере, подумала я. Воздух помимо запахов оказался еще и очень сырым, поэтому было трудно дышать. Здесь не было видно следов того происшествия, но дом выглядел жутковато опустошенным, поскольку на очень долгое время был заброшен людьми. Это совсем не то место, в котором я когда-то жила.
— Ну, раз уж мы здесь, пойдем, — сделав над собой усилие, весело сказала я.
Мы начали подниматься по широкой деревянной лестнице. Сквозь заколоченное окно пробивался дневной свет, и стало хоть немного радостнее.
Мои ноги помнили эти ступени, как, будучи единственным ребенком в доме, я весело взбегала по ним, а мама просила меня быть осторожнее. Пока поднималась по лестнице, я словно снова вернулась в детство, а мои ноги опять стали маленькими детскими ножками. Я не испытывала ностальгической тоски. Было только мучительно больно.
Когда я распахнула дверь в свою комнату, вещей, которые паковала в тот день, там не оказалось, как и моих любимых мягких игрушек. Скорее всего, все унесла полиция. Кровать была аккуратно застелена покрывалом.
— Похоже, здесь навели порядок, — сказала я.
— На стене виднеется какое-то черное пятно, похожее на кровь, — заметил Сёити.
— Перестань! Мне страшно, — сказала я. — Все должны были очистить!
— Говоришь, что страшно, но это происшествие — всего лишь случай из реальной жизни, не так ли? Все нормально, — сказал Сёити. — Ведь дело не в том, что здесь умерли не очень хорошо знакомые тебе люди, предавшие тебя проклятию.
— Ну да, ты прав. Можно и так сказать. Однако умерли только те, кого я очень хорошо знала, — я умудрилась улыбнуться, хотя мои руки дрожали, а ноги подкашивались, и я ничего не могла с этим поделать.
— Я положу цветы, — предложил Сёити и пристроил на кровать букет гербер, который мы привезли.
Похоже на гроб, подумала я.
Красный цвет гербер отчетливо выделялся на фоне мертвого пространства, и казалось, словно только в нем и осталась жизнь.
Я открыла окно. Впервые почувствовала прилив ностальгии. Я очень любила виднеющиеся отсюда заросли алтея. Зимой они словно умирали, но весной всегда воскресали, и на них расцветало бессчетное множество белых цветов, которые постепенно облетали и расцветали вновь, раскрашивая собой летнее утро. Впервые за долгое время я вспомнила это.
В дом проник свежий воздух, и находиться внутри стало немного приятнее. Казалось, теперь здесь можно вполне нормально перемещаться. Буквально только что перед глазами будто висела туманная пелена, но теперь все прояснилось.
Мы зажгли свечи и довольно долгое время вдвоем молча смотрели на пламя и плавящийся воск. Пламя плавно и грациозно танцевало, бросая отсвет на металл оконной рамы. Мне показалось, что я услышала бой часов, которые давно остановились внутри меня. Это пламя существует в настоящем времени. Казалось, будто в нем одно за другим второпях еще что-то сжигают.
Нельзя было оставить горящую свечу, и потому мы задули ее ради тех, кто придет сюда осматривать или ремонтировать дом, после чего вышли из комнаты.
Вместе с Сёити мы навсегда покинули мои девчоночьи годы.
Пускай в них не было ничего стоящего, но они дороги мне, в них осталось одиночество и много разных чувств и событий.
— Кто бы ни умер, что бы ни случилось, это произошло не сейчас. Не стоит принимать все близко к сердцу. Ничего уже не поделаешь, — сказала я на лестнице. — Попав сюда, я хорошо это поняла.
— Замечательный настрой, — отметил Сёити.
С молчаливого согласия друг друга мы направились в столовую. Я взяла Сёити за руку. Он в ответ крепко сжал мою ладонь. В этом не было никакого сексуального подтекста. Почему же тогда человек чувствует облегчение, когда дотрагивается до другого человека? Может, потому, что в нас по-прежнему живы животные инстинкты? Вероятно, потому, что не столько во внешней оболочке, сколько где-то гораздо глубже внутри все мы живые существа разного пола? Я заметила, что за этими пространными размышлениями стараюсь не замечать того, что сейчас происходит.
Дверь в столовую оказалась закрытой. Сёити повернул ручку, и дверь со скрипом отворилась. В полумраке заметен был только большой стол.
— Очень похоже на компьютерную игру “Биохазард”, — произнес Сёити.
— Правда ведь страшно?
— Да уж, отрицать не буду. Однако я сейчас вот о чем подумал: я и не предполагал, что тот факт, что один человек все-таки остался в живых и ныне здравствует, настолько морально облегчит наше пребывание здесь. Я имею в виду ту женщину по фамилии Кума.
Открывая дверь, Сёити выпустил мою руку, но перед этим еще раз с силой сжал ее. Такое сострадание успокоило и воодушевило меня. На самом деле мое сердце учащенно билось, мне хотелось вдохнуть свежего уличного воздуха, а перед глазами все потемнело. Еще бы, ведь здесь моя мама убила моего папу.
В тот ужасный день я просто дрожала от страха, закрывшись на ключ в своей комнате. Я не выскочила в окно и не сбежала вниз по лестнице. Поэтому я не видела того, что происходило в столовой. Я могу повторить это сколь угодно раз, но я даже мысли такой не допускала, что моя мама сотворит нечто настолько ужасное.
— Если бы можно было вернуться в тот день... — глубоко вздохнув, сказала я. — Если бы это было возможно, я бы еще утром собрала свои вещи и уехала в аэропорт Нарита. А потом, по возвращении на родину, я бы сразу отправилась к вам. Нет-нет. Если бы я могла, я хотела бы обзвонить всех, кто должен был прийти на спиритический сеанс, и сообщить, что мама не очень хорошо себя чувствует и им лучше не появляться.
Если бы я только могла, как было бы хорошо... Если бы я могла все исправить тогда, как было бы замечательно...
Мне стало как-то не по себе: было тяжело дышать, и грудь сдавило невыносимой печалью. Почему это случилось с моим домом, с моей семьей?
Однако я со смирением отдала себе отчет в том, что та я, к которой пришли на помощь тетя и Сёити, отличается от меня прежней, которой приходилось все решать и делать самой. Теперь новая я умеет получать и принимать помощь. И причина, пожалуй, состоит в том, что действия Сёити продиктованы не только ощущением вины передо мной за то, что они когда-то оставили меня, а настоящими и искренними чувствами ко мне как к человеку.
Хотя все в доме было чисто убрано, это место определенно навевало мрачное и гнетущее ощущение того, что здесь умерли люди.
На столе оставался единственный предмет — подсвечник. Я вспомнила, что мама его часто зажигала. Я украдкой дотронулась до подсвечника. К нему прикасалась мама своей пухлой белой рукой. Я подумала о ней, и мне вдруг захотелось ее увидеть.
Захотелось встретиться с мамой, услышать ее голос, увидеть, как она идет. Захотелось, чтобы мама обняла меня. Чтобы провела своей рукой по моим волосам, погладила по голове.
Мне хотелось встретиться с ней даже такой, совершившей столь ужасный поступок. Но прежде ведь было не только плохое: были дни, когда мама нежно ласкала меня, когда улыбалась и смеялась, глядя на меня.
Я залилась слезами и крепко обхватила себя руками.
Сёити приобнял меня за плечи. Так, как это делала мама. Наверняка в свое время тетя точно так же утешала его, подумала я. Если предположить, что человек способен возвращать другим людям только то, что сам получил от своих родителей, то что же могу тогда я? Все ли нормально со мной?
По сравнению с теми сложными чувствами и переживаниями, что царили в моей душе, эта комната сейчас показалась мне слишком уж никакой: всего лишь полуразрушенная столовая и больше ничего. Невыносимо давящая темнота — вот и все, что осталось от того, что некогда было.