— В живописи я не разбираюсь, — сказала Клара, — но Клелию люблю.
— Сущность Клелии — совершенство, — продолжал Габриэль. — Она состоит из сплошных достоинств, и больше того — я никогда в жизни не слышал от нее ни одного глупого слова. Я с удовольствием провел бы всю оставшуюся жизнь рядом с Клелией, я очень скучаю по ней. Я никогда раньше никому в этом не признавался — даже, наверное, самому себе, но это правда. Стоило мне жениться, я стал по ней скучать — Филлипа может это подтвердить, она терпеть не может Клелию, она, наверное, единственный человек в мире, кто способен ненавидеть Клелию. Я скучал бы по ней, даже если бы она не была мне сестрой. Но она моя сестра, так почему мне по ней не скучать?
— Если бы она не была твоей сестрой, ты, наверное, женился бы на ней, — сказала Клара.
— Но она моя сестра, — заключил Габриэль. — Слушай, почему бы нам не поселиться втроем — ты, я и Клелия? Уехать в деревню и никогда не разлучаться.
— Mon enfant, mа soeur! Songe à la douceur, d’aller là-bas vivre ensemble [91], — сказала Клара и рассмеялась. — Ох, видел бы ты моих братьев! Ты бы понял, какая это роскошь — скучать по Клелии. Господи, почему у вас у всех такие чудесные братья и сестры, жены и мужья? Вам есть по ком скучать, о ком беспокоиться. Почему я росла не в такой семье?
— Теперь ты можешь беспокоиться обо мне, — предложил Габриэль, — обо мне и о Клелии — о твоей второй семье.
— Как ты думаешь, узы крови существуют? — спросила Клара. — Я верю в них. Знаешь, если бы я потерялась, я вернулась бы в свою собственную семью, как котенок — нет, не котенок, ну какое-нибудь животное или насекомое, способное распознавать свой вид. Мои родители были женаты пять лет, прежде чем у них пошли дети, вот почему они всегда казались мне старыми, отец в последние годы выглядел совсем стариком, а мать на вид вдвое старше твоей матери, хотя она совсем не старая — ей нет даже шестидесяти, она может жить еще лет сорок, а мне тогда будет шестьдесят два.
И тут Клара расплакалась — горько, безутешно, прижавшись к зеленому бархатному валику, к красной стене. Слезы бежали по ее щекам, побледневшим от бессонных ночей, от выпитого, от переутомления и тревоги. И Габриэль, нежно касаясь губами ее лица, осушил эти слезы, хотя и сам готов был заплакать — он тоже ощущал бремя пустых, унылых, бегущих мимо лет, лишенных надежды и радости, — ведь это были годы его собственной жизни, бегущие из глаз Клары по ее щекам. И они сидели так, прислонившись к стене, нежно целуясь и вздыхая, опечаленные и объединенные своей печалью.
На следующий день Габриэль сказал Кларе, что возьмет ее с собой на телецентр, где они вместе и пообедают. Он предложил ей это отчасти потому, что Кларины слезы растрогали его прошлой ночью, и он не хотел оставлять ее одну, а отчасти потому, что это был последний день, и Габриэль решил, что никакого риска уже нет. Человек, с которым ему надо было встретиться, как нельзя больше подходил для того, чтобы представить его Кларе, — общительный, недавно разведенный молодой парень, для которого каждая женщина была обещанием нового яркого переживания, и Габриэль рассудил, что присутствие Клары будет для него не обременительно, а наоборот — приятно. Кроме того, работа, ради которой Габриэль приехал, была выполнена, он закупил необходимое количество пленки, оказавшейся лучше и дешевле, чем он ожидал, и ему предстояла только заключительная стадия обмена любезностями с коллегами, так что присутствие Клары не могло никому помешать.
Она приняла его предложение с восторгом, после этой ночи она испытывала к Габриэлю особенную нежность, как и он — к ней, Клара была тронута его участием. Она привыкла к тому, что, когда говорит о своей матери, на лица людей набегает тень скуки, и теперь была благодарна Габриэлю за то, что не увидела этого. Возможность побывать на телевидении привлекала ее как экскурсия, ей всегда нравились административные здания, и она надеялась увидеть в Доме радио и телевидения один из лучших образцов зданий такого назначения. Кроме того, в самом слове «телевидение» для нее заключалось нечто притягательное и волнующее. Габриэлю, привыкшему думать о своей карьере без всякого энтузиазма, ее восторг и заинтересованность были как бальзам на душу. Клара была идеальным слушателем и зрителем — восприимчивым, внимательным, неосведомленным и при этом — неглупым: она видела все таким, как есть, и была ко всему снисходительна.
Утром они сели на автобус и, поскольку у них было еще много времени в запасе, вышли на площади Трокадеро, полюбовались на золоченые статуи и Эйфелеву башню и прочитали надпись на дворце Шайо о том, как важно для художника страдать. Потом сели за столик летнего кафе, и, когда Габриэль сделал заказ, Кларе снова пришло в голову, как это он, не задумываясь, выбирает первое попавшееся и неизбежно самое дорогое кафе, и знает ли он вообще, что если отойти чуть в сторону от площади и свернуть в боковую улочку, то можно сэкономить несколько шиллингов. И Клара подумала, а заинтересовала ли бы его возможность сэкономить несколько шиллингов, даже если бы он знал, как это сделать. Клара никогда не могла понять, почему люди выбирают дорогие кафе, и воображала себе их потрясение и раздражение при виде счета. Она всегда думала, что цены в таких местах сплошной обман, ловушка для простаков, и не уставала удивляться неиссякаемому потоку жертв, готовых быть одураченными. А теперь она увидела, что те, кто сидел там и пил дорогое пиво, и кофе, и бледное перно, и что-то зеленоватое, вовсе не были жертвами, они не думали о счете, им хотелось сидеть за этими столиками и наблюдать, как поворачивают за угол машины, и смотреть на огромный железобетонный дворец. Эти кафе были созданы для таких, как Габриэль.
Все вокруг было залито утренним солнцем.
— Прошел год, — произнесла Клара, — уже целый год с тех пор, как я познакомилась с Клелией. Это было в мае, целый год тому назад.
Глядя на нее, сидящую под желтым парусиновым зонтом, Габриэль сказал:
— Знаешь, что бы ни случилось с нами — с тобой и со мной, ты никуда не убежишь от меня, а я — от тебя, ведь Клелия в твоей жизни — навсегда, как и в моей, и поэтому мы связаны на всю жизнь, и ты принадлежишь к нашей семье…
— Зачем мне от тебя убегать? — спросила Клара. — Наоборот, я больше всего на свете хочу удержать — нет, не тебя, но сознание того, что ты есть, всегда знать, где ты и что с тобой происходит. Я всегда должна буду это знать.
Он взял ее за руку, и они поцеловались. Потом Габриэль обнял Клару одной рукой за плечи, они сидели неподвижно, прижавшись друг к другу. И тут появился Магнус.
Он шел мимо по тротуару, и они сразу увидели и узнали его, а он — их, и никто не успел отвернуться. Клара почувствовала, как все тело Габриэля напряглось, и сама она замерла в смятении, и желая разоблачения, и боясь стать свидетелем какой-нибудь ужасной неловкости со стороны Габриэля. Она думала, он отпрянет от нее, но почувствовала, что он не уберет руку, обнимавшую ее обнаженные плечи, и что все будет в порядке.
— Магнус, — произнес Габриэль с неподдельной радостью, широко улыбаясь ему как сообщнику. — Магнус, видишь, мы никак не ожидали встретить тебя. Но раз ты здесь, садись и выпей чего-нибудь с нами.
Магнус, в темном костюме и массивных очках, стоял, сверху вниз глядя на них, уютно устроившихся под зонтом, и грустно улыбался.
— А что, пожалуй, — ответил он.
— Ну, — сказал Габриэль, когда Магнус сел и сделал заказ, — это сюрприз так сюрприз! И раз уж так вышло, могу я задать тебе нескромный вопрос: а что, собственно, ты здесь делаешь?
— Ты можешь задать этот вопрос, — отозвался Магнус, — но я не отвечу. Как говорится: чего глаз не видит, о том сердце не печалится.
— Надеюсь, ты не слишком долго будешь печалиться о нас, — сказал Габриэль.
— Нет, нет, — ответил Магнус, улыбаясь Кларе. — Не вижу особых причин для печали. Я оптимист.
Он помолчал, а потом добавил:
91
( Ш. Бодлер.Приглашение к путешествию. Пер. И. Озеровой.)