Соловей, спящий на жердочке рядом с дверью клетки, немного почирикал, но опять заснул. Японский дубонос переменил позу, но хранит молчание. Во дворе — абсолютная тишина. Ни в клинике доктора Мидзутани, ни в доме ее родителей ни одно окно еще не светится.
Я села на стул и закрыла глаза, жду восхода солнца. Предполагается, что до конца недели сохранится хорошая погода. В субботу мы с доктором Мидзутани принесем соловья и дубоноса на горную тропу, где весной выпустили на волю свиристеля. Но до этого им нужно еще немного потренироваться. Я привязываю различные ягоды к веткам, а семена высыпаю не в блюдца, а в траву, растущую в клетке. Полная имитация дикой природы.
— Можете выпустить воробьев завтра утром, — объявила накануне доктор Мидзутани. — Достаньте их из клетки, и пусть себе летят. Руководить операцией будете вы, а я, пожалуй, посплю подольше.
Я решила пригласить на это торжественное мероприятие Тору и вчера вечером зашла к нему домой. В воскресенье наша традиционная встреча не состоялась, поскольку я вернулась от матери слишком поздно. Тору оказался дома, как и Такаши. Мы посидели втроем во дворе, пытаясь вспомнить названия звезд и созвездий, о которых нам рассказывали в школе. Но вспомнили немного — лишь Большую Медведицу, Полярную звезду и Кассиопею. Потом Такаши ушел делать уроки, а мы с Тору еще долго беседовали: по понедельникам он не работает. Он сказал, что собирается ехать в Токио в начале июня, примерно за неделю до моего отъезда из Асии. В одиннадцать часов он отвез меня домой. Я чуть не спросила его, не хочет ли он присоединиться ко мне рано утром, посмотреть, как обретают свободу воробьи. Уверена, он бы с радостью принял мое предложение.
Но вот что мне пришло в голову. Сидеть вдвоем в птичьей клетке и молча ждать рассвета — в этом есть нечто искусственное. Тору, конечно, будет думать о Йосими, которую он увидит менее чем через месяц, а я буду сидеть в метре от него, с неровно бьющимся сердцем. Оно всегда так бьется, когда мы с Тору сидим молча. Другое дело, если бы мы разговаривали. Тогда я спокойно сказала бы ему, что без всякого притворства рада за него. Я ему друг и действительно хочу, чтобы он был счастлив, даже если не увижу его все лето. Но сидеть молча — это совсем другое дело. Я догадаюсь, что он думает о Йосими, и от этого почувствую себя страшно одинокой. Нет уж, не нужно. В день, когда улетят воробьи, я должна быть счастливой, а не несчастной.
Кроме того, если уж подыскивать компанию, то лучшего спутника, чем доктор Мидзутани, не найти. Какое отношение Тору имеет к моим воробьям? Он не знает, как ранним утром я зажигала свет в своей комнате и приступала к первой кормежке. С упавшим сердцем я разглядывала птенцов, спящих вповалку, опасаясь, что кто-то из них ночью умрет. Понять мое состояние могла только доктор Мидзутани.
Может быть, осенью, если Тору, конечно, вернется, мы с ним побродим по лесам и понаблюдаем за птицами. Доктор Мидзутани, кстати, обещала приезжать на выходные в дедушкину деревню. Мы с ней и дедушкой пойдем гулять в лес. Может, узнаем о птицах что-то новое. Кроме того, она будет привозить мне всех птенцов, попавших в ее клинику, а я за ними стану ухаживать. «Там водятся те же птицы, что и здесь, — сказала доктор, — но есть и другие породы. И, конечно, птиц там больше. Я помогу вашему дедушке соорудить большие клетки».
Если Тору вернется осенью, я ему дам несколько уроков орнитологии. А если не вернется, ну что ж… Ладно, не буду гадать. Буду к Такаши иногда заходить, узнавать, как идут дела у его старшего брата.
Солнце взошло в половине седьмого. Серое небо сначала побелело, а потом стало светло-голубым. Дубонос отряхнул перышки и подлетел к восточной стенке клетки, под солнечные лучи. Устроившись на ветке, он начал чистить перья. У меня над головой пролетела стая ворон, спустившихся с гор. Скоро проснется ворона, ночующая во дворе клиники, слетит с клена и будет искать корм, оставленный на блюдце.
Встав со стула, я сняла подушку с сумки. Воробьи оживленно зачирикали. Соловей, сидящий на жердочке около дверцы клетки, внимательно следит за мной. Я его отпугнула, чтобы он отлетел подальше, и быстро вышла из клетки, закрыв за собой дверь. Солнечные лучи падают на полоску травы, разделяющую двор клиники и участок дома Мидзутани. Я направилась туда и открыла дверцу сумки.
Из нее тут же вылетел воробей и устроился на ветке клена, через несколько секунд к нему присоединились и два других. Поставив сумку, я прикрыла глаза ладонью. Вот они, все трое. Перескакивают с ветки на ветку, затем пикируют к земле, но на полпути резко взмывают вверх. Как и все воробьи, они летают не ровно и плавно, а словно ныряют в воду, а потом выскакивают из нее.
Я машу им левой рукой, и птицы скрываются за крышами соседних домов. Глаза мои заболели: слишком долго смотрела на небо. Я знаю, что наши воробьи непременно будут возвращаться во двор доктора Мидзутани и приведут с собой целые стаи сородичей. Будут клевать семена, насыпанные в кормушки, шумно плескаться в ванночках для купания. Но я уже не сумею отличить своих пациентов от других птенцов. А раз так, значит, буду приветственно махать всем пролетающим воробьям. Если они обернутся и заметят движение моей руки, то, может быть, подумают, что я птица, машущая им крылом.
![Одинокая птица i_002.jpg](https://litlife.club/books/161775/read/images/i_002.jpg)