- Он потерян для меня, Пол…
- Он жив?
- Да, хотя больше я его не видела. И это так ужасно. Никогда прежде я об это ни с кем не говорила, даже с Нетти и Энни. Когда я вернулась, то медаль, которую я получила, отодвинула в сторону все остальное. Нетти полюбила парня из Харвуда, и мы уже редко виделись после того. Мы уже жили в разных комнатах, и у нас были разные соседи. Энни занялась изобразительным искусством и следующие два семестра уже училась во Флоренции.
Какое-то время мы сидели молча.
- Такая ужасная тайна, - она подняла лицо на потолок, вытянула руки над головой и свободно вздохнула. – Я – свободна, впервые за все эти годы. Я никому еще этого не говорила, Пол. Это – как исповедь, как вдвоем с врачом за сто долларов. Внезапно я почувствовала себя лучше. Все тот еще избыток веса, но уже легче, будто я похудела на пятьдесят фунтов, - она смотрела прямо мне в лицо обеспокоено и вместе с тем нежно. – Спасибо, Пол. Мне так не хотелось обременять тебя, но все равно спасибо.
Среди ночи, я лежал с открытыми глазами. Я не мог спать, размышляя о ее сыне: сколько ему сейчас? Двенадцать, тринадцать? Так или иначе, я знал, что это был его зов. Я слышал приглушенные шаги и шорох линолеума на кухне и видел ее очертания в белом фланелевом халате в дверях. Она подошла ко мне и стала на колени перед моей кроватью. В тусклом свете луны, заливающим комнату, я увидел ее блестящие от слез щеки. Она плакала.
- Я отдала его, Пол. Это единственный ребенок, который вероятно у меня когда-либо будет.
Я подтянул ее к себе и положил руки ей на плечи. Она тихо рыдала, тяжело засасывая воздух, когда ее лицо утонуло в моей груди.
- Бедный мой потерянный мальчик, - безутешно шептала она.
- Может, он и не потерян, - обнадеживающе сказал я.
- Ты о чем?
- Твой сын, он – жив, где-нибудь, в этом мире… - и презрел себя за то, что захотел сказать дальше. – Ты ненавидишь себя за то, что оставила его на произвол судьбы. Возможно, ты смогла бы найти его, увидеть…
Я почувствовал, как она напряглась, оттолкнувшись от меня.
- Я не позволяю себе даже об этом думать, Пол. Но я знаю, что все отдам за то, чтобы его вернуть.
- Сколько ему теперь – двенадцать, тринадцать?
- В ближайший август ему будет тринадцать. Двадцать первого числа. Интересно, он низкий или высокий? Его отец был высоким, звездой баскетбола, красавцем. Надеюсь, что он такой же высокий, как и отец, а не низкий и коренастый, как я…
- Ты - не коренастая…
Она невыразительно улыбнулась. Пятнами щеки все еще блестели от слез.
- Добрый старый Пол, - она откинула волосы за спину. - Нет. Я никогда не смогу его увидеть. Я дала слово, и даже не знаю, где бы это можно было сделать.
- Он родился… где, ты говоришь, в штате Мэн?
- Он родился в больнице «Бангор». Но тот женский монастырь находится в предместье маленького городка, который называется Ремзи. Серые постройки из потемневшего камня на протяжении всего огороженного места. Часть женского монастыря была отведена для монахинь, давших обет молчания. Они никогда не выходят за пределы этой части монастыря, разве что на ежедневную мессу и вечернюю молитву. Сестра Анунсиата и еще несколько монахинь занимались хозяйственными работами, приготовлением пищи и уборкой.
Ремзи. Сестры Милосердия. Еще что-нибудь?
- Господь, как они были добры ко мне, - продолжила Роз. – Преподобная Сестра Анунсиата с ее синими глазами, переполненными доброжелательности и надежды. Она была моей приятельницей. Не волнуйся, сказала она мне в день, когда я уезжала, мы нашли для него хорошим дом.
Она встала на ноги. Слез уже не было.
- Спасибо за доброе плечо, в которое можно было выплакаться.
Обняв меня, она поцеловала меня в щеку. Она остановилась в дверях. Ее белый ночной халат гладко укутывал ее тело. Она обернулась и пожелала мне спокойной ночи.
Позже, лежа на старой кушетке, я все никак не мог погрузиться в приятное забвение сна. Осознание того, что исчезатель существует, не давало мне покоя. И, возможно, уже теперь он ожидает моего визита. Я почувствовал сигналы приближения исчезновения - остановка дыхания, обозначающая паузу. Я пытался с этим бороться, но избежать его своими силами было бесполезно. Дальше последовала вспышка боли…
Мне так и не удалось решить проблему воздержания от исчезновения. Проиграл я и на этот раз. По крайней мере, я был благодарен Роз, которая уже спала в другой комнате и не видела того, как мое тело становится ничем перед ее глазами.
Это об исчезновении:
Оно полностью меняет взгляд на мир, на лица и на их присутствие.
Сначала, пока исчезновение было контролируемым, то я мог вызвать его, поддаться или избежать его. Но со временем оно стало приходить само, без предупреждения.
Однажды, когда на обеде в ресторане «Андре», в честь сорокалетнего юбилея Арманда, я почувствовал неизбежное приближение исчезновения. Уже был произнесен очередной тост, и мы подняли наши стаканы с шампанским. Я был вынужден немедленно опустить стакан и извиниться. Спотыкаясь среди столов и поглощая вспышку боли, я несся в мужской туалет. Уже внутри я мельком увидел в зеркале отражение исчезающих частей своего тела. Охваченный холодом, я помчался в одну из кабинок и захлопнул за собой дверь, задвинув задвижку шпингалета. И уже в этот момент я не видел собственной руки – задвижка двигалась сама. Сердце билось изо всех сил. Тело вспотело, притом, что я не видел ни тела, ни капель пота. Меня поразило, как мне удалось скрыться и по какой такой счастливой случайности. И всю свою жизнь, я больше всего опасался исчезновения в присутствии свидетелей.
Я боялся болезней и того, что придется без сознания оказаться на операционном столе или просто в больнице, когда рядом не будет места, чтобы укрыться при внезапном исчезновении. Квартира, которую я снял, стала тем местом, где я мог скрыться. Но как-то раз я почувствовал резкую боль в кишечнике. Я закрылся в квартире, укутался в постели и, стиснув зубы, терпел боль, опасаясь того, что лопнет воспаленный аппендикс, или наступит какое-нибудь внутреннее кровоизлияние. Я мерил температуру, которая не опускалась ниже сорока. Меня лихорадило и знобило. Боли в животе становились невыносимыми. Я смотрел на себя в зеркало, висящее в спальне, и снова говорил себе: «Ни за что не пойду в больницу». Это продолжалось целых три недели. Наконец боли начали угасать, становясь отдаленным эхом прежних. Температура начала опускаться, приближаясь к нормальной. Позже я всегда оставался внимательным к себе: тепло одевался, чтобы меня не знобило, каждый день пил фруктовые соки, следил за собственным весом, совершал небольшие прогулки, старался много не есть и не злоупотреблять крепкими напитками.
С годами исчезновение начало сказываться и по-другому. Я начал слабеть, стал хуже ходить. Организм начал истощаться, пропал аппетит, и без объяснимой причины появилась вялость. Усталость не проходила неделю-другую. Я уже не мог сидеть за пишущей машинкой. Я по нескольку дней не поднимался из постели, вместе с тем пытаясь что-то писать карандашом на бумаге, что не приносило результатов. Писать я мог только сидя за пишущей машинкой – за старым добрым «Эл. Си. Смитом», когда пальцы быстро стучат по потертым клавишам, оставляя на бумаге слова, быстро выскакивающие из моего мозга.
В последний раз дядя Аделард вернулся во Френчтаун осенью за несколько месяцев до собственной смерти. Меня потрясло, как его истощило за эти годы, и что с ним сделало исчезновение. Он исхудал. Иссушенная кожа на его лице плотно обтянула скулы, глаза глубоко утонули в своих орбитах.
«Каждый раз, как наступает исчезновение, оно забирает у меня все больше и больше сил. Уже нет вспышек боли и паузы, но раз за разом меня становится все меньше и меньше. Оно постепенно съедает меня, Пол».