— Да, месье, — сказал он.
— Когда? И чего ради?
Марру едва удержался от искушения закурить: он не курил по утрам. Сегодня это было особенно трудно.
Зато он не удержался от красивого словца:
— Ради безопасности Франции, — ответил он. — Как минимум, ради ее свободы.
Марру произнес это спокойно, без пафоса и, не желая раздражать патрона без нужды, добавил:
— Это военная тайна.
Он подмигнул Дюпре.
— Но с тех пор прошло около четверти века. И все участники, кроме меня, уже на том свете. Или вроде того — на пенсии, в маразме.
Дюпре давился от смеха, но сдерживался. Лакур был в ауте.
— Расскажите, комиссар, — попросил патрон.
— Нас послали в Испанию. Это было во времена ОАС. Я должен был убрать некоего подполковника, одного из главарей отрядов Дельта. Он готовил энный по счету план покушения на де Голля. Но, главное, у него явно был в окружении генерала свой информатор, которого спецслужбы никак не могли отловить. Ситуация становилась опасной… В общем, решено было обрубить корни… То бишь ликвидировать самого подполковника. И поручили это мне…
Слушатели смотрели на него во все глаза.
Марру запустил руку в седую шевелюру.
Он никогда не принадлежал к голлистам. Ему отвратительно было то, как де Голль навязал себя Франции в 1958 году. А может быть, то, как Франция позволила ему это. Презирал он и патриотическую риторику. Но в тех конкретных обстоятельствах Марру готов был спасать генерала от покушения. Как бы сдержанно ни относился он к нему самому и его политике, он прекрасно знал, что в тот момент, как это ни парадоксально, де Голль был гарантом демократии. По крайней мере, одним из гарантов, возможно самым главным.
Только это и оправдывало в его глазах формально противозаконную и к тому же противоречащую морали мирного времени акцию. Критерием в таких случаях для него было следующее: служит или не служит данное действие спасению — или восстановлению — демократии, правового государства. Ни больше ни меньше. Он счел тогда, что служит, и согласился.
— А Сапата? — спросил патрон. — При чем тут Сапата?
— Кто-то, не знаю кто и не знаю, в какой из спецслужб, решил дать мне его в провожатые. Отличная была мысль! Сапата был человек храбрый, предприимчивый и обладал звериным чутьем. К тому же испанец… Он прекрасно знал те края, где скрывался наш оасовец, и мог рассчитывать на поддержку семейного клана…
Марру улыбнулся, вспомнив что-то из этой давней поездки.
— Мы даже совершили с ним налет на банк, когда наша экспедиция осталась без средств… Надо сказать, что в Париже про нас забыли!
Гораздо хуже, чем просто забыли, если говорить честно. Но Марру не хотелось вдаваться в подробности.
Начальник и оба инспектора покатывались со смеху. Наконец они успокоились.
— Без Сапаты я бы не выбрался живым из этой чертовой Испании с ее франкистскими порядками, — закончил Марру.
Патрон нажал кнопку магнитофона. Оттуда снова послышался хриплый встревоженный голос Сапаты.
— Его нелегко было напугать, этого великого Зорро! — воскликнул патрон. — Но тут, кажется, он запаниковал!
Марру кивнул.
— И не без основания! — пробормотал он.
Минуту все молчали. О чем думали другие, Марру не волновало. А сам он вдруг с каким-то внезапным ликованием, от которого давно отвык, вспомнил тело Вероники.
— А в чем дело? Как вы думаете, Марру? — спросил патрон. — Ведь Луис вышел из игры лет десять назад. Нам это известно совершенно точно. Почему могли вдруг всплыть старые разборки?
— Может быть, это новая разборка!
Шеф насторожился.
— У вас есть предположения?
— Ну, вроде того… И даже некоторые ниточки…
Марру боролся с желанием курить. Еще только десять часов, рано.
— Первая ниточка… Пожалуй, это даже не ниточка, а целая нить. Мне дал ее сам Сапата…
Марру включил перемотку, нашел то место, которое искал.
В магнитофоне что-то зашуршало, и опять раздался голос бывшего гангстера: «…От этого зависит жизнь людей… Это касается Нечаева…»
— Да, кстати! — воскликнул патрон. — Я как раз хотел вас спросить… Нечаев — это кто?
Марру не собирался рассказывать ему про Даниеля. Во всяком случае, не теперь. Он не хотел, чтобы его личные отношения с Нечаевым стали всем известны с самого начала.
Сегодня утром, перед тем как выйти из дому, он бросился искать красный блокнот, который Даниель забыл когда-то в Сан-Франсиско-эль-Альто. Забыл? У него вдруг екнуло сердце. А что, если Даниель его не забыл? Что, если он оставил его нарочно, чтобы таким способом сообщить ему нечто? Он же знал, что Марру отправится на поиски, иначе и быть не могло. Хотя бы на поиски его тела. Может быть, он рассчитывал, что Марру, найдя его записи, поймет, что к чему. А он не понял… Надо срочно перечитать внимательно весь блокнот!
Он тронул внутренний карман твидового пиджака. Дневник Даниеля был на месте, он захватил его утром с собой. Но сейчас не время было в него заглядывать.
— Сергей Геннадиевич Нечаев, — начал он равнодушным тоном, — это русский революционер прошлого века… Молодой нигилист, соратник Бакунина…
— Прошлого века, Марру? — перебил его сбитый с толку патрон. — Какое это имеет к нам отношение?
«Самое прямое», — чуть было не ответил Марру, но вовремя удержался. Не у всех ведь жизнь складывается так, что приходится интересоваться Нечаевым.
В его жизнь Нечаев вошел благодаря Даниелю. Вошел буквально. Как современник, как живой человек, от которого нет покоя. И который постепенно начинает вас притягивать. Как притягивает порой идея зла.
Разумеется, Марру и до Даниеля знал, кто такой Нечаев. Он упоминается в любом серьезном курсе истории XIX века. Маркс подробно пишет о нем в одной из своих работ 1873 года, критикуя деятельность Бакунина в I Интернационале. Кстати, эта работа написана по-французски и называется «Альянс социалистической демократии и Международное Товарищество Рабочих». В переводе на немецкий заглавие звучит куда более резко: «Ein Complot gegen die Internationale Arbeiter-Assoziation» [16]. Но суть не в этом, главное, что Маркс посвятил часть упомянутой брошюры критике Нечаева, которого считал типичным псевдореволюционером, олицетворением разрушительного безумия терроризма и путчизма. Спустя много лет о нем написал Альбер Камю в «Бунтующем человеке». А потом были еще книга Вентури, письма и заметки Бакунина о молодом нигилисте, в которого Бакунин был на протяжении нескольких лет почти влюблен.
Через четыре года после исчезновения Даниеля, в 1978 году, комиссар Марру вновь вынужден был заняться Нечаевым в связи с делом Альдо Моро.
По поручению следственных органов Италии Марру разыскивал укрывшихся во Франции итальянцев, подозреваемых в причастности к похищению лидера христианских демократов. Роясь в материалах дела, Марру узнал, что незадолго до похищения Моро решил основательно изучить проблему политического терроризма. Для этого он составил список книг и поручил одному из своих секретарей заказать их.
Во главе списка значились «Бесы» Достоевского.
Роже Марру снял с полки роман. Хорошее издание с приложениями, где были напечатаны дневники Достоевского периода работы над романом.
Впервые Марру прочел «Бесов», когда ему было шестнадцать лет — самый подходящий для этого возраст. «Как открытие любви или моря, открытие Достоевского становится памятной вехой нашей жизни. Обычно это происходит в отрочестве: зрелость ищет и находит писателей более спокойных».
Марру знал это высказывание Борхеса и готов был сам подписаться под каждым словом. Тогда, в 1939 году, во время летних каникул, как раз перед началом войны — «Прощай, горячий свет коротких наших весен…» [17], — когда он взахлеб читал «Бесов», его не интересовала личность Нечаева, подлинный факт убийства студента Иванова и последовавший за этим судебный процесс, вдохновивший Достоевского на написание «Бесов». Ему было вполне достаточно мрачной и засасывающей реальности романа. Интерес к истокам замысла, к тому, что в романе подлинно, а что вымышленно, не свойствен ранней юности.