А «Щучка», мертво притормозив заякоренный нос, медленно разворачивала по инерции корму в сторону эсминца. Который был уже рядом с ней. Огонь по лодке прекратился — она вышла из зоны поражения, почти вплотную прижавшись к борту корабля.
Мы подхватили плотик на борт, и в ту же секунду наша «Щучка» стукнулась кормой в борт эсминца.
Ударил взрыв. Почти в ту же секунду, сдетонировав, взорвалась и вторая кормовая торпеда. Алой птицей метнулся ввысь охваченный пламенем парус.
Эсминец приподняло ударом, разломило. Носовая часть корпуса топором ушла на дно, кормовая какие-то секунды держалась вертикально. Потом все грохнуло, полетели вверх и в стороны надстройки, обломки — сжатый снизу водой воздух разорвал корпус изнутри.
Не было тишины на море. Все рвалось, ревело, плескалось, скрежетало. И кричало…
…Командир встал на мостик. Взглянул на флаг. Окинул строгим взглядом побоище. И приказал:
— Полный вперед!
Транспорт еще тонул. Прожектора горели. Взвивались в черное небо разноцветные ракеты. Иллюминаторы транспорта время от времени выбрасывали в ночь языки огня, будто он отстреливался еще живыми орудиями…
А нас поглотила ночь…
Разместили раненых. Перевязали новых раненных, уже в этом бою. Боцман приказал произвести приборку на палубе и в помещениях.
— Чтоб духу тут фашистского не было!
Выбросили за борт трупы. Двоих раненых немецких моряков вместе с нашим «телеграфистом» заперли в якорном ящике. Отмыли от крови палубу. Радист с торпедного катера дал в эфир наши позывные и сообщил о готовящемся немецком десанте. А потом добавил от себя: «Нам не страшен серый волк». Шифровка своего рода: «Утопили три вражеских судна. Готовьте трех поросят».
Одесса-папа ходил по захваченному катеру с гитарой за спиной и с алюминиевым трофейным анкерком в обнимку. За ним шагал наш худосочный Кок с сумкой, где звенели чарки и кружки.
Одесса-папа поднялся на мостик и протянул Командиру полный стакан:
— За победу, товарищ капитан 1-го ранга. До дна, товарищ капитан. — И такой же стакан он вручил стоящему рядом Штурману.
Они посмотрели друг другу в глаза и, не чокаясь, выпили за нашу «Щучку». Без которой не было бы нашей победы. А потом разом взглянули на наш флаг.
Немецкая рация работала исправно. Немцы, они, вообще, хорошие солдаты. И неплохие моряки. Есть у них порядок, четкость, дисциплина. Но люди они плохие. Скажу еще: вот этот Карл, которого мы выловили из моря, он остался жив, отсидел в наших лагерях для военнопленных, вернулся в свой Гамбург, что ли. И я с ним встретился в Калининграде после войны. Там какие-то дела намечались по сотрудничеству. И пригласили нас, фронтовиков. Я его сразу узнал. И он меня тоже. И стал мне навстречу улыбаться. И говорить про «фройндшафт». Он успешно это время прожил. Имел какую-то радиофирму. И хотел подарить мне очень симпатичный транзистор. Маленький такой, изящный, в виде полевой рации. Славная штучка, я бы такому у себя на садовом участке порадовался. Поставил бы рядом с собой на грядку и слушал новости или музыку военных лет.
Но я этот подарок не принял — не смог. Я не только Липовку вспомнил, но и соседнее село. Там у нас хорошая школа была, на всю округу. Немцы объявили, что наши русские дети должны учиться. На пользу Фатерланду. И приказали всем детишкам собраться в школе, с учебниками и тетрадками.
А когда дети собрались — их было 245 учеников, — немцы заперли все школьные двери и подожгли здание.
Скажите: зачем? Вот и я не знаю. Они неплохие были солдаты, но плохие люди. Я никогда с ними не замирюсь…
Мы шли в базу. Дали еще радио. Уточнили координаты конвоя. По нашим сведениям туда вылетели наши самолеты и добили остатки каравана.
А мы пришли в Полярный. На немецком трофейном судне под советским военно морским флагом. Который наши моряки никогда не спускали в бою.
На пирсе, где мы должны были швартоваться, выстроился почетный караул с оркестром. Грянул салют. Трепетали флаги расцвечения. Светило яркое солнце, играло своими золотыми лучами в зеленой воде. Чайки, вспугнутые шумом музыки, поднялись высоко в небесную синь.
Мы заглушили двигатели и мягко коснулись причала. Смолк оркестр. Настала тишина. А Боцман и Одесса-папа с перевязанной головой, стоя на носовой палубе, вдруг грянули под дребезжащие гитарные струны:
Хорошо еще, что «Кирпичики» не дернули.
А голоса у них, что у одного, что у другого, хриплые. Такие противные, что даже слезы на глаза навернулись…
Да, а вот нынче из всего нашего экипажа только мы с пацаном Егоркой остались на земле. Да что я? Какой пацан? Какой Егорка? Георгий Иванович Курочкин, герой-флотоводец. Серебром голова, золотом шевроны. Ордена на всей груди кольчугой звенят.
Он живет за городом, на маленькой дачке. Иногда его навещают внуки и правнуки. Они, конечно, совсем не такие, какими мы были когда-то. Они совсем другие. Они не суровые, они веселые.
Но кто знает, соберутся, не дай Бог, снова тучи над Родиной, грянет гроза, и придется им, как и нам когда-то, встать на ее защиту.
Впрочем, кто знает…