Обермейер не ответил. Он вынул из кармана пистолет, проверил наличие патронов в обойме, передернул затвором и дослал патрон в ствол. Потом взял у помощника две маленькие круглые гранаты и сунул их в карманы пиджака.
К своему особняку он пробирался, точно вор. На пути встречались только немецкие солдаты, но чем дальше он продвигался к цели, тем меньше встречалось солдат. Изредка по улицам пробегали одинокие прохожие, в большинстве женщины. Лица их были непроницаемы и темны.
Безлюдье на улицах успокоило штурмбаннфюрера.
— Однако совсем не так опасно, как я себе представлял, — сказал он вслух.
На то, чтобы собрать ценные вещи и уложить их в небольшой саквояж, ушло несколько минут. Это были преимущественно безделушки: брильянтовые брошки и запонки, золотые перстни с разноцветными камнями, жемчужные ожерелья, колье, брелоки, серьги, заколки.
Обермейер торопился. Уже темнело, опять накрапывал надоедливый мелкий дождь…
В квартире помощника его ждала новость. Помощник сообщил:
— Только что слушал радио… Дениц отдал приказ о безоговорочной капитуляции германских войск на всех фронтах.
Обермейер выронил из рук саквояж. Он стоял как в столбняке. Через несколько минут спросил:
— Что же теперь делать?
— Пулю в лоб.
— Дурак ты, Фридрих, — отрезал Обермейер.
— Значит, и фюрер у нас был дурак.
— Нелепая аналогия. У фюрера не было другого выхода.
— А у нас?
— У нас есть.
— Вы думаете?
— Уверен в этом, — безапелляционно заявил Обермейер.
Он поднял с пола саквояж, открыл его и показал помощнику свои богатства.
— Ц-ц-ц… — зацокал тот языком.
— Этот мусор, по-моему, должен понравиться американцам. Как ты полагаешь? Они любят блестящие вещички.
— Пожалуй, — неопределенно ответил Фридрих.
Обермейер закрыл саквояж и спросил:
— Твоя машина на ходу?
— Да.
— Заправлена?
— Да.
— Собирай самое ценное и поедем.
— Позвольте… Давайте хоть пообедаем сначала.
Глаза Обермейера потемнели.
— Когда перед глазами качается петля, то о еде думать не приходится.
— Хорошо, хорошо, — сразу согласился помощник. — Я мигом. — И он засуетился, забегал из комнаты в комнату, обшаривая столы. — А вы точно знаете, где сейчас американцы?
— Я могу тебе перечислить по фамилии всех командиров американских дивизий, стоящих в Чехии: Пирс, Хога, Эндрьюс, Робертсон, Эрнст, Хальс… Мне только непонятно, почему они затоптались на месте.
— Это нетрудно объяснить, — сказал Фридрих, втискивая вещи в портфель. — Войти в Прагу — значит поддержать повстанцев-революционеров, а это, кажется, не по душе американцам…
Минут через двадцать спортивный кабриолет с натянутым верхом покинул Град.
Глава сорок вторая
В «опорном бастионе» всю ночь стонали и горячечно бредили тяжело раненные и умирающие. Врач-немец, Божена, невестка и жена Гофбауэра, пришедшие им на помощь, едва держались на ногах от изнурения и усталости.
Божена осунулась, под глазами залегли черные тени. Она ухаживала за ранеными, бегала по домам соседей-горожан, собирала вату, медикаменты, куски ткани, бинты. Вражеские снаряды рвались уже в Буловке. В этот день один из них угодил во двор, другой разорвался на улице.
«Неужели прорвутся и сюда?» — спрашивала себя Божена. Одна эта мысль вызывала озноб в теле.
В конце дня прибежал Морганек. Он с большим риском пробрался на левобережную сторону, в Смихов, и достал у своего знакомого провизора медикаменты.
— Ну, господин профессор, — обратился он к Божене, — посмотрю, чем вы будете со мной расплачиваться.
Божена не нашла в себе силы улыбнуться. Этот Морганек всегда веселый и всегда шутит. Кажется, ничего на него не действует. Вот характер у человека!
Она развернула сверток. В нем оказались стрептоцид, сульфидин, йод, глюкоза, два шприца, несколько пакетов ваты и другие препараты с незнакомыми названиями.
— Ох, Владислав, какой ты умница!
— Это я давно знаю. И всегда придерживался на себя такой точки зрения. К сожалению, она расходится с точкой зрения окружающих. Люди считают, что я болтун и ветрогон.
— Уж не клевещи на себя, — сказала Божена.
— Знаешь, что видел сейчас? — спросил Морганек.
— Да?
— Я видел в Праге два американских танка.
— Что, что ты видел? — спросил вошедший в комнату Ярослав.
Божена бросилась к нему навстречу. Он прижал ее к своей груди.
— Ты жив, отец… Как я счастлива!
— А почему я должен умереть? — спросил Лукаш и улыбнулся как-то невесело.
Где-то совсем рядом грохнул тяжелый разрыв. Задрожали стекла. С потолка и стен посыпалась штукатурка.
— Вот что, дружок… — сказал Лукаш, легонько высвобождаясь из рук дочери.
— Я слушаю тебя, отец.
— Не тебе говорю, а Владиславу, — поправился Ярослав. — Задание есть. Потрать на это дело два-три часа и поищи в соседних домах матрацы. Побольше. Понял? Люди поймут и дадут с охотой. Нужно немедленно заложить матрацами все окна в доме.
— Дельно, — сказал Морганек, и на лбу его гармошкой собрались морщинки.
— А что, дела плохи, отец? — спросила Божена.
— Всяко может повернуться, друзья. Ну, я рад, что у вас все благополучно. Очень рад. Как Глушанин, Антонин, другие ребята?
— Не возвращались, они еще там, — Божена махнула рукой. — Пришел от них посланец, сказал, что пока живы. Мы здесь как на иголках, а вот Владислав завтра хочет идти к ним.
— А что мне здесь делать? — вскипятился Морганек — я же не милосердная сестра! Я все достал, что мне было велено. Что еще тебе нужно? Мигнуть не успеете, как окна будут заложены матрацами. Доктор у вас есть. И еще три женщины. Настоящий госпиталь.
Лукаш не мог скрыть улыбки.
— Всегда оставайся таким. Молодец. Ну… Впрочем, подожди. Что это ты болтал об американских танках?
— Почему болтал? — опять вспыхнул Морганек. — Я видел их собственными глазами. Два танка. Боевые танки с башнями, пушками. Они дошли до одной баррикады и остановились. Господа янки в галстучках и воротничках вышли из машин, пощелкали лейками, сфотографировали наших гвардейцев, сказали «ол райт» и помахали ручками.
— Ну?
— Что ну?
— Дальше что?
— И покатили восвояси… Говорят, в Пльзене они пускают ракеты в небо и выплясывают румбу.
— Да, занимательно, — сказал Ярослав и ушел.
Через несколько минут затарахтел мотор, автофургон Морганека выкатил со двора.
В полночь, когда окна были заложены матрацами, Морганек пригласил в кабинет доктора жену Гофбауэра, его невестку и Божену.
— Сейчас будут передавать по радио обращение Чешского национального совета, — объяснил он. — Следует послушать.
«Солдаты! — раздался голос диктора. — Революционная армия! Героические граждане Праги! Товарищи рабочие! Труженики! Братья и сестры!..»
Первые слова обращения сразу дошли до сердца.
«Шесть лет угнетали нас гитлеровские разбойники. Сейчас пришел конец власти этих палачей. Сегодня Германия капитулировала перед союзниками…»
Все вздохнули облегченно.
«На нас, на Прагу, устремлены взоры всего чешского и словацкого народа, взоры всего мира. Мы, граждане Праги, древнего города со славной историей, прославим чешский народ, как прославили его в прошлом великий Жижка и его табориты. Мы ведем кровавый и беспощадный бой, проникнутые одной мыслью — не отступать, сражаться, победить. И мы победим. Кровавый палач Франк сегодня предложил нам переговоры, выдвинув условием, что пражские улицы должны быть освобождены от баррикад, чтобы могли пройти немецкие войска. За это он обещает нам отказаться от поста германского министра в чешских землях и прекратить обстрел Праги. Это смехотворная дерзость! Вчера он дважды обещал прекратить обстрел, если мы прекратим его, и дважды нарушил свое обещание. Мы выдвинули только одно условие — безоговорочная капитуляция разгромленных немецких частей, сдача их Чешскому национальному совету и чешским вооруженным отрядам. Если немцы не сложат оружие сегодня, они сложат его завтра или днем позже. Сейчас, после капитуляции Германии, союзным войскам сдаются целые армии противника. Это не может не повлиять на положение Праги.
Товарищи рабочие! Наша революция — это наше кровное дело. Мы знаем, за что сражаемся, за что умираем. Не только за свободу своего народа, но и за наше классовое раскрепощение. Рождается новая республика, республика трудового народа. Мы будем в ней правителями и хозяевами. Не станет капиталистических кровососов, не будет нужды и эксплуатации. Народ сам создаст свое счастье и благосостояние. Грядущее поколение чехов склонится перед памятью тех, кто в майские дни 1945 года доблестно отражал яростный натиск вооруженных немецко-фашистских банд…»