— Вот, вот! «Почти ничего»! Я уже три раза сдавал. В первый раз, естественно, вызубрил профессорский комментарий к «Фаусту» — он ведь всех засыпает на Гёте, но что-то ему не понравилось в моем ответе, — Йенц сделал большие глаза. — Представляешь! Мефистофелю не понравился собственный комментарий! Перед тем как сдавать второй раз. я проштудировал канонические толкования к веймарскому изданию «Goethes Werke» [18]. За одну ночь изучил в подробностях почти пятьсот страниц научного текста, конспект составил, перечитал «Диалоги» Эккермана [19]— опять не угодил! Наш злой демон заявил, что у Эккермана тенденциозный подход и к тому же его трактовка «Фауста» устарела. Тогда я отыскал новейшие исследования по Гёте и решил, что теперь-то уж сдам наверняка, а вышло как у самого доктора Фауста: «Однако я при этом всем был и остался дураком». Мефистофель мне прямо на это намекнул. — Студент попытался спародировать профессорский голос: — «Сути не видите, юноша! Сути! С источником авторского замысла ознакомиться не удосужились. Почитайте Иоганна Шписса [20], изучите книгу достопочтенного Генриха Видмана [21]. Не мешало бы перечитать драму Марло [22]о „Фаусте“, наконец, Лессинга [23]и поэтов „Sturm und Drang“ [24]. А мой комментарий вы, как я вижу, не открывали. Стыдно, молодой человек!» Und so weiter [25].
Звонцов не смог удержаться от смеха:
— Похоже! Так и представил себе старого зануду!
— Тебе смешно, — обиженно ворчал Йенц, — а я не знаю что и делать — раньше всегда сдавал лучше всех и с первого раза!
— Да я уже и сам запутался, как этому безумцу сдавать — мне-то он точно готовит аутодафе, — утешал друга Звонцов, но немец не находил себе места.
— Может быть, он действительно выжил из ума? Теперь я так думаю: лучше совсем не упоминать никаких критиков, и на профессорский комментарий особенно ссылаться тоже не стоит, раз он не узнает собственные идеи… Но что же тогда остается?
— А почему ты не изложил ему свои мысли? Что ты сам думаешь о «Фаусте»?
Йенц озадаченно произнес:
— Конечно, у меня есть некоторые мысли, но… мое мнение совпадает с критикой… Тебе не кажется, что к суждениям таких признанных авторитетов принципиально нечего добавить? Как можно спорить с авторитетами?!
— Ты прав, пожалуй, — небрежно бросил Звонцов и с каким-то разочарованием посмотрел на однокашника. — Сочувствую, но, увы! Посоветовать больше нечего. Я думаю, что мне достанется больше.
Придя домой, он сказал Арсению, что все пропало, что даже немцы не могут сдать, а как быть ему? Арсений обещал его поднатаскать. «Стипендиат» очень уставал и уже не мог ничего запомнить.
Сутки напролет, день и ночь, Арсений готовил Звонцова к экзамену. Они писали шпаргалки, в надежде, что слепой Ауэрбах не заметит их и можно будет списать и прочитать. Писали прямо на полях и между строк профессорской книги.
Звонцов беспокоился, что еще нужно закончить латинское чистописание и рисунок, испорченный Ауэрбахом.
— И ведь черт знает что: на мой же пластилин кляксы посадил, тот, который мы использовали в галерее, я оставил его в мастерской! А теперь минимум на четыре часа работы, да еще необходимо оформить итоговую выставку моей практики, — возмущался скульптор. Друг и помощник, который прекрасно помнил позорное снятие слепков, выразительно промолчал.
VI
Утро выдалось дождливое. Потягиваясь, Арсений стал рассказывать Звонцову:
— Представляешь, опять приснился один мой детский сон, я его часто вижу. Мне было двенадцать или тринадцать лет, когда он приснился впервые. Как будто иду по какому-то незнакомому средневековому городу, выхожу на удивительный перекресток: одна улица, та, по которой я шел, сбегает вниз, другая взбирается вверх, а в конце каждой по готической башне со шпилями. Башня внизу сравнялась с крышами домов, ее почти не видно, а шпиль верхней, наоборот, плывет надо всем городом. На углу спуска — невиданный дом. В начале он невысокий, в два этажа, зато потом, из-за наклона улицы, как бы превращается в четырехэтажный. В первый раз мне это показалось таким странным, необъяснимым. Задрал я голову, оглядываюсь и вижу золотую вывеску: красавец-олень, весь вперед устремлен, и рога, большие, у головы скрученные, а на концах становятся прямыми, почти как стрелы. Вокруг оленя венок, тоже литой, или кованый: дубовые ветви с желудями переплетаются с лавровыми и хвойными. Герб этот так и сверкает в рассветных лучах! И вот я, восторженный, в деревянных башмаках скачу вниз, с камня на камень, башмаки стучат по мостовой, я мурлыкаю что-то веселое себе под нос и, кажется, сейчас взлечу вместе с оленем, крышами, шпилем… Никак не могу запомнить мелодию, которую напеваю, потому что всегда просыпаюсь в этот момент. Тогда, в детстве, я спросонья сразу побежал к письменному столу и, как мог, сделал набросок. И сейчас вижу: раннее утро, солнечные зайчики в спальне, карандаш у меня в руках, и я, забыв про все на свете, переношу на бумагу ночную грезу. Может, я и стал художником из-за этого сна? Набросок, кстати, до сих пор хранится у моей матушки. Она бережно сохраняет все, что связано с моим детством, даже пустяки всякие, — бедная сентиментальная мама… Но я отвлекся. Потом уже я «заболел» Средневековьем, почему-то Данией (наверное, меня «перекормили» сказками Андерсена, и это осталось в душе навсегда). Когда умер отец, матушка отдала нас с братом в казенный приют, мой братец Иван стал у приютских коноводом, все его побаивались и слушали, видно, он-то и раскрыл им мои детские секреты. Когда я проходил мимо толпы сверстников, они расступались, вставали по стойке «смирно», кричали: «Да здравствует Его Величество Король Дании! Дорогу Датскому Королю!» Они, как я теперь понимаю, смеялись, а я и не думал обижаться — даже лестным казалось такое обращение. Однажды мне устроили торжественную коронацию в Выборге, на фоне старинного замка — я искренне радовался, а они подшучивали. Но я уже вжился в образ и даже придумал себе подпись-монограмму «КД» с короной наверху. Потом стал старше, корону, конечно, убрал. но подпись сохранил — для меня это как далекий оклик из детства… Да, так вот сегодня я опять видел тот давний сон о средневековом городе!
— Ну и для чего ты везде ставил свое «КД» в правом нижнем углу? Боялся, наверное, чтобы картинки вверх ногами не вешали? — съязвил Звонцов, зевая. Черная зависть охватила его, выплеснулась наружу возмущенным недоумением. — Он, видите ли, монограмму придумал спросонья, мать ее! Король Датский выискался! Надо ж было такое сочинить. Мог бы обойтись и без подписи… Теперь, чтобы продать твои самовары, мне приходится собственные скульптуры подписывать дурацким псевдонимом и всем рассказывать, что «КД» — курский дворянин. А попробуй я назваться «Королем Датским», уже «царствовал» бы у «Николы Чудотворца» на Пряжке вместе с «Наполеонами» и «Александрами Македонскими»!
Когда стипендиат немного успокоился, спросил озабоченно:
— Кстати, ты не знаешь, который час?
В это утро за стеной никто не кричал, и колокольчик к завтраку почему-то не звонил. На столе в пустой столовой скульптора дожидались холодный кофе и сморщенная, уже не аппетитная сосиска с розанчиком. Флейшхауэр оставила незадачливым русским питомцам записку, в которой с подлинно немецкой педантичной вежливостью приносила извинения за свое отсутствие и сообщала, что она в сопровождении любимого племянника отправилась в горы на некую ночную монастырскую мессу. И без того разозленный Звонцов, узнав об этом, выругался: «Черт знает что! Ну ладно тетка — она, кажется, искренняя лютеранка и вообще привержена всему мистическому, но племянничка-то куда понесло? Тоже мне богомолец-пилигрим! Перепробовал всех тюрингских кумушек, а теперь корчит из себя святошу… Странно все это: неведомая горная обитель, загадочная месса. Разве по ночам служат мессы? Прямо как в готическом романе — тайна, покрытая мраком!»
18
«Goethes Werke» — сочинения Гёте, академическое издание конца XIX — начала XX в., инициированное «Обществом Гёте».
19
Эккерман — секретарь Гёте, автор «Диалогов с Гёте».
20
И. Шписс — автор первой «книги для народа» о Фаусте (Франкфурт, 1587).
21
Г. Видман — автор книги о Фаусте (1599). которая легла в основу многих лубочных изданий о средневековом алхимике.
22
Кристофер Марло (1564–1593) — английский драматург, автор драмы «Трагическая история доктора Фауста» ( 1588. изд. 1604).
23
Готхольд Эфраим Лессинг (1729–1781) — немецкий и еврейский мыслитель, писатель, критик, деятель эпохи Просвещения.
24
«Sturm und Drang» — «Буря и натиск», литературно-философское движение в германской культуре XVIII в.
25
И так далее (нем.).