— Между прочим, у меня в роду было много духовных лиц, даже и архиереи, вот только знать бы, кто именно! Я, к сожалению, плохо знаком со своей генеалогией по линии матери, но ведь я по-своему тоже служу Богу как раз в творчестве, которое, как вы справедливо заметили, вещь деликатная. Картина, простите за невольный каламбур, не должна выходить за этические рамки.
Это суждение Евгения Петровича показалось балерине вполне разумным и искренним, а сам князь-художник даже обаятельным. Тут-то вот и проснулось любопытство в наивной душе:
— А вы в какой храм ходите, где ваш приход?
— Что интересно, драгоценнейшая, по материнской линии у меня глубокие греческие корни. Еще ее дед в Одессу перебрался из Салоник, стало быть, прадед мой. Матушка рассказывала: набожен был, на Афон к монахам и в Святую землю плавал. Меня по этой причине с детства в греческую церковь частенько водили, так до сих пор в греческую и захаживаю… Я хотел сказать, окормляюсь там.
Ксения никогда не видела богослужения греков, но была наслышана о его строгой красоте и давно хотела сходить в греческий храм.
— Знаете, это так неожиданно! Действительно интересно… А греческая церковь, по-моему, недалеко от Николаевского вокзала, такая величественная, с большим куполом?
Дольской вспомнил, что где-то в тех краях:
— Да… совсем недалеко. Как раз на Греческом проспекте. Если хотите там побывать, нет ничего проще. Мы сможем вместе посетить богослужение, как только вы пожелаете.
Легко воспламеняющаяся, импульсивная Ксения сразу же вознамерилась ехать, да и обстоятельства складывались на редкость удачно: в музее ей совсем наскучило, никаких дел в этот день больше не намечалось, а в храме (была суббота) наверняка уже готовились к повечерию накануне воскресного праздника, зато новый знакомый не был готов:
— Excusez-moi [112], я, к сожалению, не могу ехать прямо сейчас. Впечатления от подобной выставки будут только мешать сосредоточиться на молитве. К тому же я хотел бы причаститься, но совсем не готов. Возможно перенести наш «поход», скажем, на ближайшую среду?
Ксения согласилась только на следующее воскресенье, но для князя это оказалось еще удобнее.
Перед тем как ознакомить Ксению с византийским богослужением и «родовым» приходом, Дольской счел необходимым поговорить и с «попом», который будет служить в назначенный день. Нужно было расположить священника к себе и отчасти объяснить деликатную ситуацию с балериной, чтобы тот по возможности помог князю выглядеть в ее глазах постоянным прихожанином храма. Увидев серьезного, представительного господина, греческий батюшка готов был внимать его нуждам.
— Должен сразу признаться, святой отец, что перед вами, так сказать, заблудшая душа и христианин только по имени — меня крестили Евгением, но я желаю обратиться к истинной вере, исправить недоразумения и изъяны моего воспитания.
— Так вы, вероятно, грек по происхождению, если пришли именно сюда?
— О да! То есть матушка моя была гречанка (она-то и крестила меня, слава Богу), но рано умерла и не успела обучить даже простым молитвам. Я рос и воспитывался под влиянием отца. Papa, скажу я вам, был большой оригинал и не подал мне достойного примера…
— Не стоит осуждать родного отца, даже если он заблуждался, — это противоречит заповедям Христовым, — заметил священник.
— Еще как заблуждался! Он же был страстный западник. галломан, гордился близким знакомством с маркизом де Кюстином [113]— откровенным ненавистником России, Православия, и под его влиянием даже принял католичество. Представьте, он называл меня исключительно «Эженом», заставлял отстаивать нудные латинские мессы. Потом papa в духе новых европейских веяний вовсе отступился от христианства: после его смерти я с ужасом узнал, что он на старости лет стал членом некоего тайного мистического общества. Теперь вы сами понимаете, какой пример подавал мне отец. Католицизм я возненавидел настолько, что в гимназии, когда стал изучать Закон Божий, это неприятие, простите, целиком перешло на православие — как ни бился со мной наш законоучитель, толку от этого — увы! — не было. С той поры и не причащался. А уж студенческие годы, естественный факультет, разумеется, только добавили мне атеистического скепсиса. И вот теперь я искренне раскаиваюсь в своих заблуждениях, но даже не могу молиться: пальцы в щепоть не слагаются, точно закоснели, выю перед образами согнуть не могу, но если я что-то твердо решил, не отступлюсь…
— В наше время такая решимость, тяга к покаянию похвальны весьма. Приходите в храм, сын мой. Я позабочусь, чтобы опытные люди помогли вам освоить катехизис, изучить молитвы, словом, пройти воцерковление. Если сердце ваше возгорится Верой, то Господь примет вас как смиренное чадо и вы станете достойным членом Церкви Христовой.
— Видите ли, святой отец, кроме религиозного порыва меня привели сюда еще и дела личного свойства. Я влюблен и не намерен затягивать с предложением. Мечтаю создать настоящую христианскую семью. Поверьте, моя избранница глубоко верующая, благочестивая девушка хорошего рода, и если она узнает, что я только сейчас почувствовал тягу к Вере, стою, так сказать, только на пороге храма, это сможет обернуться крахом всех моих светлых надежд — решительным отказом… Вы меня понимаете?
Пастырь всем своим видом выражал участие, однако попросил уточнить:
— Ваши чувства я понимаю и готов бы помочь, но чем? Воцерковление — не простая формальность и требует немалого времени.
— Это само собой разумеется, и я готов стать прилежным учеником, но в том-то все и дело, что сейчас обстоятельства не терпят отлагательства… Д-да… Доя начала мне просто необходима вот какая помощь, ради Бога выслушайте! Мы придем вместе с моей избранницей на литургию в это воскресенье, и нельзя ли было бы сделать так, чтобы она поверила, что я здесь давно уже не случайный человек? Думаю, было бы достаточно одного вашего слова, жеста, указывающего на наше знакомство, и всего-то! Ведь это во благо, мы ведь, в конце концов, оба станем верными прихожанами. И мы сами, и дети наши будем Господа за вас молить! Я человек состоятельный, умею быть благодарным… Мне кажется, жертва от сердца всегда угодна Богу, и я не поскуплюсь — это была бы моя первая помощь нашему храму и мой первый осознанный христианский поступок. Войдите же в мое положение, святой отец!
Батюшка перекрестился:
— Во славу Божию! Не вижу ничего искусительного, если поспособствую благонамеренному человеку в святом деле создания семейства. Как учат преподобные отцы: «Семья — малая Церковь». Постараюсь, не сомневайтесь! Глядишь, еще и венчать вас Господь сподобит… А насчет жертвы — да не оскудеет рука дающего. Промыслительно будет, если в тот же день и пожертвуете.
«Вот и прекрасно! — заключил князь, полагавший, что упросить батюшку будет труднее. — Все бы дела так удачно начинались».
II
Утром условленного дня роскошное авто было подано к дому, где Ксения Светозарова снимала квартиру. «Художник», еще не справившийся с полудремой, ожидал балерину на улице возле подворотни, Ксения спустилась в точно указанный час. Дольской, на этот раз при бабочке, в строгом черном костюме и лаковых штиблетах, сам приоткрыл ей лакированную дверцу, заботливо помог устроиться на заднем сиденье. Автомобиль показался ей знакомым, словно уже отвозил ее куда-то: «Как похож на то ландо, в котором я ехала на вокзал перед гастролями». Шофер, однако, был другой, она внимательно его разглядела, и одет иначе: в твидовом полупальто, клетчатой кепке, глаза закрыты стеклами темных очков, на ногах высокие шнурованные ботинки с гетрами (Евгений Петрович предусмотрительно сменил прежнего «возницу», отставного измайловца). «Показалось», — облегченно вздохнула простодушная звезда сцены.
Перед входом в греческий храм, окруженный аккуратно рассаженными лиственницами за невысокой садовой оградой, Ксения стояла долго, с интересом рассматривала непривычный византийский центральный купол, охваченный сплошной аркадой витражных окон. Девушка решила, что это наверняка храм во имя Святой Софии, как в самом Царьграде — Константинополе, но на всякий случай спросила спутника: