Переступив порог звонцовской мансарды, бойкая барышня, которая оказалась не настолько хороша собой, как хотелось бы Звонцову, сразу затараторила. Она была природной хохлушкой, да еще с примесью палестинской крови, так что остановить ее было практически невозможно.
— Я буду называть вас просто Вячеславом, ладно? Ну, вот и хорошо… Я так люблю искусство, еще у нас в Полтаве посещала рисовальные классы господина Бердичевского… Как, вы не слыхали? Странно, в Полтаве все им восхищаются… Когда я приехала в Петербург, на Невском чуть в обморок не грохнулась — такое средоточие всякой культуры, так все изящно… А скульптуру я как люблю — верная поклонница! Как появится какой-нибудь новый памятник, сразу спешу посмотреть. Очень нравится, если с сюжетом. Вот, господина Бернштама люблю. Занятно у него: то Петр Великий рыбаков спасает, то лодку мастерит, и сам как простой мужик… Ой, я что-то не то говорю… Мне еще очень нравится «Стерегущий» — моряки герои, и вода прямо из этого, кингстона, что ли, плещет, словно фонтан — эффектно! А еще я…
Наконец оглушенному Звонцову удалось ее прервать. Он протянул ей бокал вина, из другого сам отхлебнул немало:
— А из моих работ что вам больше нравится?
Барышня замялась, зарделась:
— Что-то видела на большом вернисаже в Соляном городке… Кажется, «Иисус Навин истребляет мечом жителей Иерихона». Только вот жителей я не заметила…
Польщенный автор покровительственно улыбнулся:
— Ну, это, в известном смысле, символическая скульптура. Такой художественный прием: жители воображаемые и олицетворяют варварские нравы. Плавное — сам воитель Навин — воплощение мужского начала и высшей справедливости, побивающий человеческие пороки. Не правда ли. впечатляющий образ? Я хотел придать ему больше мощи. Так, говорите, вам понравилось?
«Ничего подобного она не сказала», — подумал Арсений, хмыкнув в кулак.
Девица часто закивала головой:
— Конечно, конечно: в нем чувствуется столько мужской силы!
Вячеслав Меркурьевич совсем растаял, наполнил свой опустевший бокал, подмигнув гостье, взял ее под руку и повел в мастерскую:
— Я так и знал, что вы оцените. Ну, пойдемте, покажу, над чем я сейчас тружусь. Это, по-моему, тоже любопытно и, я бы даже сказал, олицетворяет мужскую силу.
В просторном помещении гостья увидела столы с разложенными на них эскизами и фотографиями. Она была близорука от природы, так что разобрала только наброски мускулистых торсов и малопонятные проекты зданий в модернистском вкусе. Но мускулистые боги с Олимпа очень ей понравились, и она рассыпалась в искренних похвалах таланту скульптора. Звонцов просиял. Он подошел к деревянным полкам и торжественно откинул холстину, скрывавшую гипсовые фаллосы разных размеров, исполненные с виртуозным натурализмом.
— А-ах! — только и успела выдохнуть барышня, ничего подобного в Полтаве, естественно, не видевшая, и мгновенно упала в глубокий обморок. Она что-то задела, уронила, шум падающего тела смешался с грохотом рухнувшей скульптуры. Арсений бросился приводить ее в чувства. Нашатырь подействовал, и барышня, не произнеся больше ни слова, в момент выскочила за дверь мастерской.
Звонцов разразился торжествующим, почти безумным хохотом, посмотрев на осколки статуи: «Так и надо — вдребезги разлетелась, каменная дура! Прощай, старый маньяк, со своей поденщиной!» Разбившаяся скульптура была «подобием» Астарты, которое он так и не успел завершить. Бросив на Звонцова укоризненный взгляд, Арсений выскочил вслед за барышней. Через несколько минут Звонцов успокоился, буквально слетел вниз по лестнице: может, еще успеет догнать художника, вернуть? В створе Торговой улицы не было видно знакомой фигуры: Десницын как сквозь землю провалился, а до институтки скульптору вообще не было теперь никакого дела. «Ну что ж — буду праздновать один!» Вячеслав Меркурьевич решительно направился в гастрономический магазин. Здесь он купил двадцать бутылок настоящего французского «аи́» [102], дав указание «мальчику» отнести ящик по своему адресу и оставить перед дверью, а сам отправился в «монополию» («Какой праздник без водки?»), где, к удивлению «сидельца» [103], тоже взял целый ящик зелья. Его донес без посторонней помощи — и не такие тяжести приходилось таскать ваятелю.
V
В мастерской Звонцов опустился в кресло и прикрыл глаза. Ему не хотелось начинать без Сени, ведь по справедливости художник Десницын был главным виновникам торжества: «Вдруг еще вернется? Мы же так давно ждали этого дня!» Однако Звонцов не смог долго терпеть, даже обиделся на Арсения, решив, что тот возомнил себя единственным героем дня и успех вскружил ему голову. «Все к черту!» — воскликнул он и, целясь пробкой, выстрелил в самый большой, ненавистный фаллос. Хоть и не попал, но зато успел припасть к горлышку бутылки и довольно прилично отхлебнул. Он, несомненно, выпил бы одним махом и больше, если бы пена не помешала сделать этого. Отфыркавшись и переведя дух, Звонцов запустил тяжелой бутылкой в ту же цель, опять угодил в стену, а затем принялся за водку — ей скульптор доверял совершенно. Сначала пил стопками, потом взял граненый стакан, за первой 1/20 ведра [104]последовали вторая и третья: таким образом, Вячеслав Меркурьевич Звонцов ударился в банальнейший запой. Опустошая сделанные запасы, он не выходил из дома несколько дней, теперь уже в ожидании главного заказчика. В один из вечеров скульптор почувствовал, что трезвеет, вернее, ему захотелось новой остроты ощущений, и тут в его горящем мозгу кометой сверкнула мысль: «У меня же есть кокаин!» Многие знакомые Звонцова были увлечены новомодным белым порошком, раздвигающим границы восприятия, и он тоже как-то приобрел из любопытства, спрятал в миниатюрную черепаховую табакерку, да так до сих пор ни разу и не попробовал этот запретный плод. Кокаина в табакерке было немного — и Вячеслав был уверен, что на две-три дозы. Он высыпал часть порошка на ноготь большого пальца (так делали в декадентских фильмах, которых он немало пересмотрел, так же поступали и его знакомые) и глубоко вдохнул в себя. Выждав какое-то время, Звонцов не почувствовал никакого эффекта. Озадаченный, он «нюхнул» еще, глотнул водки — опять ничего! «Может, кокаин на меня не действует? Такого не бывает: хотя бы вырвало… Наверное, какую-нибудь пудру подсунули, мошенники!» Но на язык опасное зелье Звонцов пробовать не решился, просто употребил оставшееся, опять запил «двадцать первым вином» [105]. Поудобнее устроился в кресле, закурил. Веки наконец отяжелели, голову повело, неудержимо клонило в сон.
Комнату стала медленно заполнять вода. Она все прибывала — мастерская превратилась в огромный аквариум, в котором не было рыб, и мебель осталась стоять на своих местах, но зато появилось множество диковинных существ. Звонцов восседал, как былинный Садко на троне морского царя, а мимо него проплывали, шевеля плавниками, ожившие фаллосы, напоминавшие то ли пучеглазых лобанов-бычков, то ли ископаемых моллюсков. Афродиты, покрытые чешуей с головы до ног, ставших хвостом, задевали «богатого гостя» крутыми бедрами и другими выпуклостями своих соблазнительных торсов, кое-где в зеленой тине, сплошь покрывавшей дно-пол, можно было различить бледные, устремившие слепой взгляд вверх лики мраморных Адонисов. С потолочного лепного плафона, с буфета, со шкафов — отовсюду свисали длинные сине-зеленые нити водорослей. Вся эта подводная поросль тоже шевелилась, норовя, подобно скользким щупальцам, ухватить Звонцова за нос, уши, запутаться в его волосах. Скульптора это не беспокоило: он пребывал в блаженной истоме. «Конечно, это сон, раз я дышу в воде… Сказочный сон… Значит, подействовало… Хорошо…» Он готов был сколько угодно плыть, чуть покачиваемый морским течением, теряя ощущение пространства и времени, лишенный собственной воли — скучный мир повседневной жизни сменился для него приятными видениями иной, убаюкивающей реальности. Ему слышалась неземная музыка: Бах, Шопен, Дебюсси, Скрябин слились в одну симфонию доисторического небытия, а где-то — за зеленоватой пеленой, из шевелящейся толщи морской поросли и живности, едва различимый для мутного взгляда Звонцова, проступал величественный образ крылатой Женщины, протягивающей руки вперед, прямо к скульптору.