Несмотря на то, что в коридоре толкалось ещё четыре гостьи, взоры взведённых ожиданием самцов исследовали исключительно высокую прекрасную незнакомку, исследовали жадно, ненасытно, ошеломлённо. Сгорбленная мышка, её приведшая, понимала, что будет с парнями от такого подарка (доставкой роскошной дивы она устроила очередной взаимозачёт своего серого пребывания), и теперь за немой сценой наблюдала с некоторым удовлетворением и в то же время с тайной ревностью.
Восторженно-растерянный поед глазами чересчур затянулся, и это, похоже, не было виновнице в диковинку, поскольку она с кротостью пережидала немую паузу. В самом деле, разве ж способен человек единым махом, вмиг насладиться драгоценным музейным экспонатом или картиной выдающегося художника? Что такое минута, пять, десять или даже час, когда перед тобой ошеломляющее проявление божественной красоты? Успеет ли столь быстро запечатлеть его контуры и образ сознание человеческое, успеет ли столь быстро пропитаться трепетным неземным эфиром созерцающая душа?.. Нет, даже чрезвычайно вместительная душа никак не сможет за раз впустить необъятный трепетный эфир, ибо божественная красота ищет для вмещения те самые бездонные закрома, что способны наполняться, наполняться, да никак не наполниться…
Итак, на Лину смотрели во все глаза. После стройных длинных ног мужские взгляды переметнулись на изящную талию; на грудь, спрятанную под белую оборчатую блузку (не мещанских лекал), но никак не скрывающую, что и эта женская прелесть в самой сочной поре и самых аппетитных размеров; на безупречное в своей красоте гладкое, с ровной и лёгкой смуглостью лицо, пышно обрамлённое чёрными волнистыми волосами.
Человеку свойственно вокруг себя много чего не замечать: по недогляду, природной лености глаз или по привычке быть погружённым внутрь себя, и потому оставаться безучастным ко многим проявлениям мира. Однако кое-кому из другой, зоркой породы безучастность свойственна вовсе но особой причине: эмоции от увиденного преднамеренно, должным образом скрываются, потому как показное равнодушие «видавшего виды человека» в большой цене, особенно средь молодых, незрелых натур.
С Линой игра в «близорукость и невозмутимость» не прошла: обитателям злачной квартиры будто показали редкий золотой самородок, о баснословной стоимости и неописуемых достоинствах которого они многократно слышали; самородок, столь восхитительно сияющий заманчивым блеском, столь неотразимо чарующий дьявольским притяжением, что даже слепой своими незрячими очами узрел бы такое дивное сокровище и с жадностью бы потянул к нему руки.
В прекрасном лице гостьи, удивительно стройной фигуре, в лучистой коже, в холёных упругих пальчиках сияла и резвилась не столько молодость, что в положенный срок одаривает привлекательностью любое растущее создание, сколько редкая, исключительная телесная порода.
Губы Лины каждой частичкой своей являли образец редчайшей нежности, какой не похвастается даже молодой бутон розы, окроплённый звенящей утренней росой. А неповторимый пастельный оттенок цвета их и вовсе трудно описать, потому как природа на этот цвет более никуда не расщедрилась: это не красный, взрывной багрянец налитой соком клубники, не мягкий розовый цвет флокса и уж тем более не шоколадная тусклость кофе или какао. Нигде в мире нет больше предмета, чтобы указать — вот он, тот самый цвет прелестных девичьих губ! Разве что подобным редким мягким цветом на секунду мелькнёт восходящее солнце, и то — далеко не каждый день и не само по себе, а лишь через игру лёгких белоснежных облаков…
В своих притязаниях на гостью «намба уан», достойной высокого титула не только среди девушек этой вечеринки, но и безоговорочно среди всех особ, имевших случай отметиться в весёлом, развратном вертепе, Фалолеев никак не мог быть одиноким. Привлекать внимание экстра-экземпляра бросились все: Андрей, вдруг сделавшийся разборчивым и утончённо-галантным (чего Фалолеев от него не ожидал); очередной школьный друг хозяина квартиры, запорхнувший на разгульный огонёк.
Своим видом (щетинистое круглое лицо, затасканный пегий свитер, грязные ногти) и манерами свежий гость напоминал умственно отсталого тракториста, не имеющего надежд переквалифицироваться даже в обычного водителя грузовика. Подогретый двумя стаканами водки «тракторист» противно щерил мелкозубый рот и мучился в попытках преподнести главной красавице мудрёный комплимент. Фалолеева так и подмывало крикнуть через весь стол: «Ты-то, чухонь задрипанная, куда?!», а ещё лучше ударом кулака выбить мелкие, прокуренные зубы гнусного, неликвидного ухажёра.
Но страшнее всего было увивание вокруг Лины Кента, этого чёрта в наколках. Ненавистного Фалолееву соседского кореша принесло очень некстати, к тому же наглый уркаган чувствовал, что его покушения на приму наносят ощутимый урон интеллигентному неприятелю, и откровенно куражился с приставаниями, напористым, агрессивным взглядом отшивая артиллериста от лакомого куска.
Другая девушка на месте Лины наверняка бы оказалась не рада прилипчивому мужскому вниманию, тем более что половина кавалеров не блистала и чуточкой джентльменского лоска, но в том-то и заключалось дело, что редким, потрясающе красивым обличьем Лины природа в щедрости своей не ограничилась: изысканная породистая наружность девушки подкреплялась удивительным внутренним даром — тёмно-зелёные глаза красавицы имели редкую способность фонтанировать настроение, энергию любого качества и любой силы.
В довершение к своему блистательному образу игру с женским чарующим магнетизмом Лина вела естественно, тонко и невероятно привлекательно. Словно опытный иллюзионист обнаруживает в своих ладонях то букет цветов, то живого голубя, то чьи-нибудь зрительские часы или банальный стакан с водой, так и Лина преподносила самою себя всё в новых и новых качествах — поступала так, будто отлично знала, что в данный момент вызовет наивысший восторг аудитории.
В ясности ли, в скромном ли смущении её тёмно-зелёных кошачьих глаз, в каждом взмахе длинных накрашенных ресниц — неторопливом, томном, в каждом движении руки — плавном, грациозном, в каждой фразе — подбадривающей или осаживающей, робкой или напористой, даже в каждом шевелении прекрасных губ — для слов ли, или для невинного обнажения краешка сияющих верхних зубов, чувствовалась осознанное управление собой, управление собеседником и тайное, спрятанное за ширму скромности упоение безграничной властью красоты.
Собственное «Я» преподносилось ею с филигранной дозировкой — девушка не навязывала свою персону как без меры «сладкую» и очень разумно, до аппетитной кондиции «посыпала» себя жгучими пряностями, не возносила свою фигуру на заоблачный, недостижимый пьедестал и тем более не рядилась в монашку. Она была эфирной, нереальной, и в то же время самой настоящей, живой; она производила изумительное, необъяснимое впечатление, словно изысканное блюдо, нашпигованное невесть какими ингредиентами, прекрасного, восхитительного вкуса, от которого человек запросто проглотит язык. И проглотить-то он проглотит, а спроси его: «Что внутри, как?» — в ответ одно: неописуемо!
Фалолеев тоже смотрел на Лину во все глаза и никак не мог отделаться от ощущения, что присутствует на представлении «Мисс иллюзион». Самые различные маски, сотворённые артистическим талантом взявшейся с небес королевы, тонкое, умелое жонглирование ими, держали его в небывалом напряжении: то ему казалось, что он читает её игру — очевидно лукавую, притворную, то вдруг ловил себя на мысли, что Лина прямо перед всеми открылась до щемящей беззащитности, полного душевного обнажения!
Сердце молодого парня колотилось, как на длинном, изнурительном марш-броске, и он боялся, что его гулкий грохот будет услышан посторонними, пребывал в опасении, что его жгучий интерес, блеск глаз, учащённое дыхание, тревожная краснота щёк не останутся тайной. «Вот она — настоящая женщина!» — словно током пронзал его каждый её жест, каждая её метаморфоза, и Фалолеев понимал: малейший взмах длинных подкрученных ресниц Лины — и он готов на что угодно.