Атаманцы довели вагон конки до дома, сдернули его при помощи лошадей с рельсов, и он, проехал несколько шагов, уперся колесами в тротуарную плиту. Поняв идею осаждавших, дружинники высыпали на лошадей целый совок горячих углей из печки. Казакам пришлось обрубить постромки у самого валька и укрыть лошадей во дворе кухмистерской. Затем, на обратном пути они сняли с петель дверь дворницкой Капитоныча и заволокли ее с задней площадки вагона по винтовой лесенке на империал. Прикрываясь ею, они подошли почти вплотную к окнам, из которых в них летели поленья. Еще несколько казаков залезли наверх с пиками, дверь перебросили над тротуаром мостиком с империала на подоконник, и, выставив пики вперед, казаки полезли на штурм. В ответ ткачи придвинули к окну буфет, загородив им проход, а пока казаки щепили буфет шашками и кололи пиками, один из ткачей бросил из соседнего окна в вагон конки еще одну, прибереженную на крайний случай зажженную керосиновую лампу. Вспыхнувший керосин разлился по крыше вагона и огненным ручьем стек вниз к разбитому вагонному окну, откуда доносились завывания кондуктора, потерявшего от страха всякое соображение.
Казаки отскочили назад, и на них из-за мгновенно отодвинутого буфета обрушился новый град самоваров.
— Ох ты, батюшки, подстилка загорелась! — заверещал внутри вагона кондуктор, и стал поднимать тяжелые деревянные решетки на полу, прижимавшие солому.
— Тикай оттуда! — закричали ему казаки.
— Не могу-с! — отвечал кондуктор, на котором занялись полы шинели. — Отвечаю за вагон. И сумма при мне большая, хозяйская!
В вагон мигом заскочил здоровенный белобрысый атаманец и силой выволок сопротивлявшегося кондуктора на снег. Пока остальные казаки забрасывали горевшую шинель снегом, спаситель тряс кондуктора за ворот и орал:
— Ну, где сумма-то твоя?! Скоко здесь? И токо-то! Ну ладно, давай! А часы вам от хозяина выдают? Эх, братец, скудно как-то у вас…
— Остолопы! — закричал Стопроценко в гневе. — Просрали момент!
— Эх, был бы жив Артемий Иванович с его превосходительством, они бы их вдвоем взяли безо всякого труда! — зло сказал кухмистер Секеринскому. — И окна бы у нас не били.
— Это точно, — согласился Стопроценко, поняв, о ком речь, и перекрестился.
— Они бы сдюжили. Французам бы потом по-новой посольство с консульством отстраивать бы пришлось. Я уж про остальные дома не говорю.
— Ваше благородие! — вдруг заорали ткачи и стали кому-то на улице яростно махать руками. — К нам, к нам! Мы здесь! Бунтовщики нас одолевают!
Урядник удивленно высунулся из окна и увидел, как из подворотни соседнего дома выскочило двое поставленных там Секеринским агентов и набросились на капитана-семеновца, пытавшегося по стенке пробраться ближе к сражению.
— Ихнего начальника, похоже, цапнули, — сказал Стопроценко удовлетворенно.
Через несколько минут агенты приволокли капитана в квартиру кухмистера.
— Сеньчуков?! — изумился Секеринский. — А вы-то что здесь делаете?! Вы же в горячке лежите!
— Я шел по улице и спрашивал у двух городовых, которые прятались в подворотне, что здесь происходит. Я просто шел мимо.
— Вы же вчера еще в горячке лежали! На вас и сейчас лица нет! — сказал Секеринский. — Ну, просто или не просто вы шли — это мы выясним позже, сейчас не до вас. Посидите пока здесь.
Ослепительная вспышка в квартире Варакуты, крики ужаса и внезапно погасший во всем квартале свет отвлекли полковника. В окне осажденного дома появилось растерянное лицо ткача, освещаемое пламенем, охватившем вагон конки.
— Блядь-матушка! — в ужасе крестясь, крикнул тот. — Замирение! Замирение, братцы! Бесовство какое-то! У нас Михалыч сгорел! За титьки в стене дернул — и сгорел! Керосин на ем вспыхнул!
Помещения посольства, до этого залитые электрическим светом, погрузились во тьму.
— Отцепитесь от меня, Черевин, — сквозь зубы сказал в темноте царь, почувствовав, как чьи-то пальцы ухватились за край его кирасы.
— Опасность, Ваше Величество!
— К черту! Если вы меня уроните еще раз, я вас в отставку! Да что же вы делаете!
— Император почувствовал, как что-то железное и плоское ткнулось ему в нос.
— Папа, а почему стало темно? — спросил цесаревич, зашедший в устроенный в гостиной буфет взять бокал шампанского и растерявшийся в наступившей темноте.
— Господа, мсье! — сказал во тьме военный атташе посольства. — Не волнуйтесь, сейчас зажгут свечи.
Зашаркали по паркету подошвы лакеев, зажглась сначала одна свечка, потом другая, постепенно по всему посольству засветились тысячи огней, отражаясь в позолоте лепнины. Перед гостями, находившимися в тот момент в гостиной, открылась странная картина. Перед царем на коленях стоял генерал Черевин, демонстрируя всем непонятные надписи краскою «Прав.» и «Лев.» на подошвах сапог. Черевин держал на вытянутых руках поставленное на пол вертикально тяжеленное блюдо под осетра, которое закрывало царя до самого подбородка. Сам осетр изогнулся вопросительным знаком и вовсе упал бы, когда бы генерал не прижимал его к блюду своим багровым носом. Вся плешь его и свитские погоны с вензелями были покрыты морковью и петрушкой.
Царь брезгливо вышел из-за блюда и направился в танцевальную залу, где преображенский оркестр, сидевший в специально устроенной ложе за колоннами, заиграл мазурку, и гости по команде барона Менгдена, дирижировавшего в этот вечер танцами, продолжили развлекаться. Черевин опустил блюдо на пол и сгреб на него все-таки упавшего осетра. Лакеи помогли генералу подняться на ноги, другие тотчас кинулись убирать с пола морковь и зелень. Распорядившись доставить ему новый мундир, Черевин, стараясь не привлекать внимания, удалился в уборную, где заперся в кабинке. Сердце болело, очень хотелось выпить…
Проснулся он от стука в дверцу.
— Ваше превосходительство, мундир и депеша.
Черевин открыл защелку и первым делом схватил телеграмму. Она извещала, что Полюстрово с боем взято, а на Шпалерной идут упорные бои за квартиру Варакуты. Дружина священника Свиноредского, вместо того чтобы, как предполагалось, идти на посольство, вместо этого тайно выступила в сторону Полюстровского участка и заняла «Баварию».
Спешно переодевшись, генерал Черевин выскочил из уборной и столкнулся с царем.
— Ну что, Черевин, мне уже можно напиться? — раздраженно спросил Александр. — Вы мне скажите, когда можно.
— Нет, Ваше Величество, пока нельзя, по всему городу бои. Тайная лига вашего брата укрепилась в пивоваренном заводе «Бавария» и на Охтенской мануфактуре. Дозвольте отдать приказ новочеркассцам о штурме?
— Так значит еще нельзя? — вздохнул царь. — Ну, пусть возьмут.
Пожарные тройки Александровского пожарного резерва и Охтенской пожарной команды прибыли к пылавшему зданию Полюстровского участка практически одновременно. На снегу горою лежали наспех вытащенные пожитки, около них стоял часовой. То и дело в догорающем участке потрескивали револьверные патроны, но уже не так часто, как прежде. Обескураженные городовые гуртом стояли в стороне, окруженные со всех сторон вооруженными солдатами.
Отдав распоряжения пожарным, Резванов соскочил с саней и побежал к группе людей, среди которых он различил пристава Сеньчукова в валенках и накинутой на плечи медвежьей шкуре. Рядом стояла его жена, тоже в валенках на босу ногу и замотанная с ног до головы в одеяло. Дочка пристава сидела на тюке, испуганно сжавшись, и теребила за косу фарфоровую куклу.
— Все живы? — спросил Резванов, подбежав к ним. — Давай, Иван, несите вещи в сани, живо поедем ко мне. А городовые в новое здание сами все перенесут.
— Не разговаривать с арестованными! — прикрикнул на него часовой и выставил штык.
— Как арестованные?! Иван, что произошло?
— Не разговаривать! — оттеснил Резванова часовой. — Отойди, стрелять буду!
— Что там у тебя, Кукушкин? — окликнул его Алексиано, вытягивавший с солдатами из развалин сарая полуобгоревшего, но нестерпимо ароматно пахнувшего свина. — Эх, хлеба надо было взять да соли на патронные санки!