Пока Лена спала, её пальцы разжались. В них была крохотная птичка, сделанная из серебра, воробушек. Подарок незнакомца на похоронах Мэйкона. Только я попытался забрать его из Лениной руки, как её пальцы сразу же сжались вокруг него.
Два месяца спустя при виде этой птички я все еще слышал звук разрывающегося неба.
Глава вторая
Семнадцатое апреля. Сожженные вафли
Четыре яйца, четыре куска бекона, корзинка с печеньем домашнего приготовления (что по стандартам Аммы означало, что ложка ни разу не касалась теста), три вида варенья и большой кусок хлеба, намазанный мёдом. И судя по запаху, долетавшему с кухонного стола, замешанное на пахте тесто, разделённое на квадратные кусочки, в старой вафельнице превращалось в хрустящие вафли. Последние два месяца Амма готовила день и ночь. Кухонный стол был заставлен тарелками из жаростойкого стекла — сырная стружка, запеканка из зелёной фасоли, жареная курица и, конечно же, салат с вишней Бинг, который в действительности был модным названием для желе с застывшими в нём вишнями, ананасами и кока-колой. За ними можно было различить кокосовый кекс, рулеты с апельсинами и нечто, напоминавшее хлебный пудинг с бурбоном, но я знал, что это далеко не всё. С тех пор как умер Мэйкон и уехал мой отец, Амма продолжала готовить и печь, и укладывать наготовленное в штабеля, будто бы могла подвергнуть кулинарной обработке свою собственную тоску. Но мы оба знали, что не могла.
Такого темного настроя не было у Аммы со времени смерти моей мамы. Она знала Мэйкона Равенвуда на целую жизнь дольше, чем я, даже дольше, чем Лена. И неважно, насколько необычными или непредсказуемыми были их отношения, для них обоих они что-то значили. Они были друзьями, хотя я был уверен, что ни один из них не признался бы в этом. Но я знал правду. Вся она была написана на лице Аммы и штабелями разложена по нашей кухне.
— Звонил доктор Саммерс.
Психиатр моего отца. Амма не отрывала глаз от вафельницы, а я не стал обращать внимания на то, что в действительности вовсе нет надобности не сводить глаз с вафельницы, чтобы готовить вафли.
— Что он сказал? — я изучал спину Аммы со своего места за старым дубовым столом, завязки её передника были завязаны ровно посередине. Я вспомнил, сколько же раз пытался подкрасться к ней и развязать эти завязки. Аммы была столь невысокого роста, что они свисали почти так же низко, как и сам передник, и я раздумывал об этом, как можно дольше, только бы не думать об отце.
— Он считает, что твой папа скоро будет готов вернуться домой.
Я взял свой пустой стакан и посмотрел сквозь него — вещи выглядели такими искажёнными, какими они и были на самом деле. Мой отец находился в Синих Горизонтах, в округе Колумбия, уже два месяца. После того, как Амма узнала о несуществующей книге, которую он якобы писал весь год, и после «инцидента», так она называла эпизод, когда отец едва не спрыгнул с балкона, она позвонила моей тёте Кэролайн. А тётя в тот же самый день отвезла его в Синие Горизонты — она называла это спа. В такого рода спа вы отправляете своих сумасшедших родственников, если они нуждаются, как говорят жители Гатлина, в «индивидуальном подходе» или в том, что все за пределами Юга назвали бы лечением.
— Супер.
Супер. Я не мог представить, как мой отец возвращается домой в Гатлин, слоняясь по городу в своей пижаме с утками. Здесь уже и так было достаточно безумия между Аммой и мной, вклинившимся между запеканками, замешанными на скорби, которые мне предстояло отвезти в Первую Методистскую церковь к ужину, что я и делал почти каждый вечер. Я не был специалистом по чувствам, но все чувства Аммы были замешаны в тесто, и она не собиралась ими делиться. Она предпочитала делиться пирогами.
Однажды я попытался поговорить с ней об этом, на следующий день после похорон, но Амма прервала разговор даже раньше, чем он начался: «Что сделано, то сделано. Что было, то прошло. Где бы сейчас ни был Мэйкон Равенвуд, вряд ли мы когда-нибудь увидим его снова, в этом мире или в Ином». Её слова прозвучали так, будто она смирилась с этим, но два месяца спустя я по-прежнему доставлял пироги и запеканки. Она потеряла двух важных мужчин в своей жизни за одну ночь — моего отца и Мэйкона. Мой отец не умер, но для нашей кухни разницы не было. Как сказала Амма, что было, то прошло — ушел, значит ушел.
— Я готовлю вафли. Надеюсь, ты проголодался.
Это, наверное, было всё, что я мог услышать от неё сегодняшним утром. Я захватил коробку шоколадного молока в придачу к своему стакану и по привычке наполнил его до краёв. Раньше Амма была недовольна, когда я пил за завтраком шоколадное молоко. А теперь она без слов отрезала мне кусок торта со сливочной помадкой, от чего мне стало только хуже. Более того, воскресный выпуск Нью-Йорк Таймс не открыт на кроссворде, и её чёрный остро заточенный карандаш № 2 спрятан в выдвижной ящик стола. Амма смотрела в кухонное окно на затянувшие небо облака.
Н.Е.Р.А.З.Г.О.В.О.Р.Ч.И.В.Ы.Й. Пятнадцать по горизонтали, что значит, мне нечего тебе сказать, Итан Уэйт. Вот что сказала бы Амма в любой другой день.
Я сделал большой глоток шоколадного молока и едва не подавился. Сахар был слишком сладким, а Амма слишком тихой. Вот как я понял, что всё изменилось.
По этому, а еще по сожженным вафлям, дымившимся в вафельнице.
***
Мне следовало ехать в школу, но вместо этого я свернул на Девятое шоссе и отправился в Равенвуд. Лена не возвращалась в школу со дня своего рождения. После смерти Мэйкона директор Харпер великодушно дал ей разрешение заниматься дома с репетитором до тех пор, пока она не будет готова вернуться в Джексон. Учитывая, что он помог миссис Линкольн в её кампании по исключению Лены после зимнего бала, я уверен, он надеялся, что этого никогда не случится.
Признаюсь, я немного завидовал. Лене не приходилось слушать бухтение мистера Ли о нападении Севера и бедственном положении Конфедерации или сидеть на английском на стороне здорового глаза. Теперь Эбби Портер и я были единственными, кто там сидел, поэтому в ходе урока нам приходилось отвечать на все вопросы о докторе Джекилле и мистере Хайде. Что побуждает доктора Джекилла становиться мистером Хайда? В конечном счёте, были ли в действительности хоть какие-либо различия между ними? Никто не имел ни малейшего представления, и потому на стороне стеклянного глаза миссис Инглиш все спали.
Но Джексон не был таким же самым без Лены, по крайней мере, не для меня. Вот почему два месяца спустя я умолял её вернуться. Вчера, когда она сказала, что подумает над этим, я ответил, что она могла бы подумать над этим по дороге в школу.
Я обнаружил, что опять нахожусь на развилке дороги. Это была наша старая дорога, моя и Лены. Та, которая увела меня с Девятого шоссе и направила в Равенвуд в тот вечер, когда мы встретились. Впервые тогда я осознал, что она и есть та девушка, которая мне снилась, задолго до того, как она приехала в Гатлин.
Как только увидел дорогу, я услышал песню. Она так естественно раздавалась в Вольво, словно я включил радио. Та же песня. Те же слова. Такие же, какими они были два последних месяца — когда я включал свой iPod, глядя в потолок или снова и снова читая одну и ту же страницу Серебряного Сёрфера, даже не понимая её.
Семнадцать Лун. Это всегда была только она. Я пытался покрутить ручку радио, но это не помогло. Теперь она играла в моей голове, а не вырывалась из колонок, как будто кто-то передавал мне песню посредством Келтинга.
Семнадцать Лун, семнадцать лет,
Глаза, в которых Тьма иль Свет,
Золото — да, Зеленый — нет,
Узнаешь все в семнадцать лет.
Песня закончилась. Я знал, что нельзя не обращать на нее внимания, но я также знал, как Лена реагирует всякий раз, когда я пытаюсь заговорить об этом.