А вот устрашиться фактом ее свершенности просто не успеваю. Зародившийся всполох ужаса отрезает нож гильотины небытия.
АБУ КАМИЛЬ. ДО 11.09.2001 г.
Переезд из тропической Флориды в зимний промозглый Нью-Йорк стал для Абу немалым испытанием. Его поселили в Бронксе, в старом многоэтажном доме, облицованным грязно-желтым кирпичом и словно увитым лианами выкрашенных битумом черных пожарных лестниц. Вокруг теснились сараи бесчисленных автомастерских с аляповатыми, выгоревшими на солнце вывесками, обнесенные сетчатыми заборами пустыри, заваленные старыми покрышками, а поблизости громыхала ржавым железом, содрогаясь под тяжестью серебристых рифленых поездов, подвешенная на клепаных заскорузлых сваях «подземка».
Квартирку с низкими потолками составляли две комнатки: гостиная, она же кухня и − спальня. Узкие оконца выходили на пустой асфальтированный двор, где складировались пластиковые мешки с бытовым мусором.
− Со временем подыщем что-либо получше, − смущенно покашливая в кулак, пояснил ему Дик. − В Нью-Йорке большие проблемы с жильем, цены в Бруклине просто убийственные, про Манхеттен я уже не говорю… Но зато отсюда тебе рукой подать до работы.
Абу мрачно кивал, озирая видневшуюся за изгородью двора баскетбольную утоптанную площадку, где чернокожая молодежь, нещадно визжа и ругаясь, боролась за мяч, похожий на большой запыленный апельсин, то и дело гулко шмякающийся в покореженный щит с кольцом в лохмотьях оборванной сетки.
Над площадкой висело серое пасмурное небо.
− Район непростой, − вздохнул Дик. − Вечером старайтесь из дома не выходить.
От убогости своего нового жилища Абу приуныл, однако настроение выправил его первый же приезд на работу. Сама по себе служба была незатейливой и рутинной: ему приходилось день-деньской торчать у стойки, проверяя багаж и пассажиров, но окружающий его фон вселял в сознание ощущение какого-то вечного, хлопотливого праздника.
Из прибитой и опустошенной трущобы он попадал в прозрачный и яркий мир аэропорта, где сверкали витрины, царила степенность и чистота, мелькали тысячи лиц, а все пространство заполняли томительно-тревожные чувства расставаний и обретений, ожидания и мечты. Последнее касалось тех, кто прибывал в Америку в поисках счастья и новизны. Этих персонажей Абу безошибочно выделял из толпы и отстраненно сочувствовал им, должным пройти тропами многих разочарований.
Мариам устроили в парфюмерный магазин, также располагавшийся в аэропорту, и зачастую, когда совпадали смены, на работу они ездили вместе.
Спустя неполный месяц по приезде в Нью-Йорк, Абу не без удивления открыл некоторые благотворные изменения, произошедшие с женой: она стала куда менее замкнута, позволяла себе порассуждать на те или иные темы, у нее проявился интерес к хорошей одежде, она не без любопытства смотрела различные шоу, не отказалась съездить с ним в казино в Атлантик-сити; наконец, у нее появились подруги − продавщицы из того же магазина, и иной раз она наведывалась к ним в гости.
С одной стороны такие перемены настораживали Абу: жена мусульманина безраздельно должна посвящать себя дому и мужу, однако противоречить ее желаниям он не решался в боязни разрушить тот хрупкий живой интерес к жизни, что затеплился в ней с недавней поры.
Вскоре новыми знакомыми обзавелся и сам Абу. Среди них выделялся некий Мустафа, уроженец Афганистана. Когда-то Мустафа был моджахедом, воевал против русских оккупантов, затем ушел в Пакистан, а оттуда сумел перебраться в Штаты, получив статус беженца.
Мустафа был толст, пузат, но проворен, суетлив и говорлив. Он поминутно ругал Америку, называя ее страной жуликов, бандитов и скряг, поклоняющихся золоту и деньгам, однако экономил каждый цент, а по количеству цепей, браслетов и перстней на его торсе и руках, заросших густой черной порослью, смахивал на разбойника, вышедшего из ювелирной лавки после ее ограбления.
Мустафа нигде не работал, но делал деньги на всем: перепродавал драгоценности сомнительного происхождения, автомобили с загадочной биографией, посредничал в решении иммиграционных проблем, торговал запрещенными таиландскими таблетками от похудания, всякого толка чудодейственными снадобьями, манипулировал с кредитными картами, а, кроме того, пользовал, как массажист, бездетных дам, уверяя, что десять-двадцать сеансов избавят их от напасти бесплодия, а уж, коли не избавят, вреда не нанесут.
Удивительно, но в стране с передовой медициной, фармакологией и высочайшими технологиями, шарлатанскими услугами Мустафы не пренебрегали, а, напротив, почтительно нуждались в них. И не сказать, что клиенты были невежественны и тупы, даже люди с университетским образованием и учеными степенями охотно доверялись наглому, плохо говорившему по-английски проходимцу. В большинстве американцев, как тот уверял Абу, отчего-то жило средневековое благоговение перед чудесами и таинствами, и слепая вера в них, напрочь отвергавшая логику и разумный скепсис. Более того: одни мошенники с легкостью околпачивались другими. По крайней мере, в постоянных дойных коровах Мустафы числилось пять гадалок, три врача-экстрасенса и ясновидящий мистик-поляк, страдающий запорами и алкоголизмом. Кстати, свои услуги по лечению алкоголизма поляк постоянно предлагал в газетке своей общины.
Знакомство Абу с Мустафой как раз и началось с рекламного объявления об исцелении бездетности, но, когда аферист ступил на порог мусульманского дома, то, словно споткнувшись об испытующий взор хозяина, молвил, что к мусульманке прикасаться не будет, ибо это противоречит некоторым его моральным установкам.
Как сразу же понял Абу, это был весьма нравственный поступок жуликоватого афганца, не пожелавшего обмануть единоверца.
Они жили неподалеку друг от друга, и все чаще и чаще общались, несмотря на разницу характеров, воззрений и интеллектов. Мустафа рассказывал смешные истории о всяких казусах, то и дело случавшихся в его многогранном бизнесе, посвящал Абу в тонкости всякого рода каверз, таящихся на каждом шаге новичка в жестоком Нью-Йорке и, с удовольствием уминая приготовленный Мариам плов, без устали поносил бессердечную и лицемерную Америку.
− Честному человеку здесь делать нечего! − тряся головой, повторял он.
− Ну, так езжай обратно… − пожимал плечами Абу.
− А кто из приличных людей тогда останется рядом с тобой? − хитро щурил карий глаз проходимец. − А? Вот, видишь…
Однажды Мустафа попросил у Абу его фотографию. На вопрос, зачем таковая нужна, ответил уклончиво: сам увидишь… А спустя пару дней принес Абу иностранный паспорт. Торжественно положив его на стол, изрек:
− Мой подарок.
Абу изучил документ, из которого явствовало, что он, Алижон Карамамбеков, является гражданином Узбекистана, прибывшим в США по рабочей визе.
− Купил на Брайтон-бич, бланк подлинный, − с достоинством пояснил Мустафа. − По нему ты получишь социальную карту и сдашь на права. Весь фокус в том, что иммиграционные службы не связаны со службами социальными, а социальные − с полицейскими. Может быть, скоро картина изменится. Но пока мы должны ловить момент… Так вот. Получив права, ты пойдешь в пару-тройку банков и откроешь счета. После этого паспорт сожжешь, он сыграл свою роль. А лет через пять банки увеличат твою кредитную историю, и тогда ты сможешь заработать чуть-чуть денег… Меня научили этому русские евреи. Итак, действуй смело. Мы должны зарабатывать на промахах неверных. Эта наша небольшая интифада в тылу врага…
− Это не интифада, а афера, − Абу брезгливо отложил документ в сторону.
− Э-э, − смешливо сморщил нос Мустафа, − никогда не зарекайся… В жизни случается все, вторые документы, как запасной парашют…
Абу, хотя и не подал вида, невольно согласился с таким утверждением. Действительно, мало ли как повернется судьба? Невольно он озадачился словами Мустафы о той войне, что вел не только он, но и тысячи иных пришельцев, прибывших в Америку, и с каким-то агрессивным упоением наносящие ей планомерный ущерб. Воровство и бесчисленные махинации процветали на каждом углу. Любыми благами спешили бессовестно и торопливо воспользоваться, будь то получение страховки за умышленно сожженный дом с завышенной стоимостью, или украденный флакон с жидким мылом в туалете ресторана, либо того же аэропорта. Это было похоже на месть чужестранцев за свое прошлое неблагополучие и ущербность, в которых Мустафа безапелляционно обвинял Америку, тянущую все соки из окружающего ее мира.