Спал я, однако, глубоко и кошмарами не мучился. А утром, после сытного завтрака, в сопровождении любезного Майка, навестил доктора, после чего доехал на открытом джипе до транспортного угрюмого самолета непривлекательной серо-бурой расцветки, уселся вместе с толпой иностранных военнослужащих в просторном салоне и мысленно троекратно перекрестился.
Гигантская туша авиаперевозчика взмыла ввысь легко и стремительно, как подхваченная ветром чайка. Мелькнули в оконце вершины кавказских гор. При всей опасной неопределенности своего будущего, тоски от расставания с ними я не испытывал.
Теперь мой путь лежал из протектората в империю.
ГЕНРИ УИТНИ
Я решил провести в Нью-Йорке два-три дня. После нашей вашингтонской деревни я люблю окунуться в круговерть этого великого города. Я обожаю его. В нем всегда кипит жизнь, он вечно молод амбициями и надеждами своих новобранцев, его нервы на пределе, он – сосредоточение всего мира, его столица, котел, переплавляющий расы и племена со всеми их устремлениями и традициями. Правда, котел неуклонно остывает, но после переплавки еще продолжает работать штамп, и в дальнейшую жизнь после отбраковки выбрасываются остывшие человечки-изделия, начиненные нашими американскими ценностями, а вернее, − стереотипами жизненного уклада и всякого рода табу. В роли основной ценности выступают доллары. И, соответственно, умение и желание их заработать. Поэтому все человеческие мечты и желания в своем предполагаемом воплощении сводятся к тому или иному количеству банальных денег. Как сводится к ним в итоге любой поступок и разговор, как бы издалека он не велся. Практически все разговоры в мире – это разговоры о деньгах.
Да и я летел в Нью-Йорк заработать деньги, и вел бесконечные телефонные переговоры с людьми, жаждущими заработать на мне или же благодаря мне, а если не заработать, то сохранить заработанное. Их заботы, если мне не сулилось партнерства либо комиссионных, занимали меня разве из любопытства, однако в помощи я отказываю крайне редко: помощь – та же инвестиция; другое дело – сопряженная с риском неблагодарности, однако любой бизнес имеет издержки.
В Нью-Йорке я снимаю пентхаус в шикарном отеле возле Мэдисон-сквер-гарден. Двухярусный, с высоченными потолками и стеклянной витой лестницей, ведущей в спальню, он напоминает мне фойе кинотеатра. Мне в нем неуютно, но посетители немеют от восторга: из его окон виден Манхеттен во всей красе. По-моему, я держу его ради стороннего восхищения. Он закреплен за мной постоянно и оплачивается с корпоративного счета, − деньгам так или иначе уйти на налоги, а так с них небольшая, но польза. Ресторанные траты я неизменно отношу туда же, и мы с женой хохочем, когда, доставая карту, я объявляю, что питаемся мы за счет бедных афроамериканцев, воинствующих тунеядцев, презирающих всякий труд и живущих на пособия с наших налогов. Ужин, неразделенный с бездельниками из черных семей, наполняет нас мстительным торжеством. Досадно, что приходится тратиться на пособия, однако они − тоже налог на предотвращение революций.
Сегодня я продекларирую эту дежурную шутку в обществе своей подруги Алисы, получив на это ту же, несомненно, положительную реакцию.
Нет, мы не расисты, но нас возмущает расовый рэкет, чьи аппетиты растут. Черные из Христианской коалиции, обеспечивающие инаугурацию, обидевшись, что их не пригласили на рождественский ужин за столы вместе с высокими гостями, обратились в суд с иском на шестьсот двадцать один миллион долларов за возмещение морального ущерба. А под эгидой ООН умудрились провести конференцию, чья цель − принудить США принести извинения за «трансатлантическую работорговлю» и выплатить десятки миллиардов долларов потомкам пострадавших. Наши стыдливые республиканцы, преисполненные христианского смирения и стыдливости за грехи исторического прошлого, лишь потупили глаза.
У меня работают цветные парни, и многие из них весьма толковы, честны и добры, однако, как мне представляется, однобоки и туповаты. Я еще не встречал ни одного черного интеллектуала. Вообще считаю, что люди ничем не отличаются от животных тех или иных пород. Задание, которое можно поручить караульной овчарке, никогда не поручишь сенбернару. Дай какой-нибудь Эфиопии или Гане современный завод со всеми технологиями и материалами, и поставь задачу собрать самолет или же автомобиль, при всем усердии будут созданы недееспособные уродцы. Швейцарские часы могли быть придуманы и собраны только в Швейцарии, «Мерседес» − в Германии, «Калашников» − в России. Кто, интересно, изобрел деньги? Впрочем, это было несложным изобретением, и всяк народ его быстро освоил. А вот делать деньги из денег, − наверняка заслуга евреев. Нашедшая повсеместное признание всех наций.
Когда на горизонте замаячили зубья небоскребов Манхэттена, я набрал номер Алисы.
− Подлетаю, − сказал кратко.
− Я уже в номере, − еле донесся ее голос сквозь настырный шум винтов.
Вот же прыткая девка! Успеть за неполный час от Лонг-Айленда до Манхэттена! Как будто ждала от меня команду на выезд! С одной стороны, конечно, приятно. Значит, соскучилась и ждет свидания. Приятно и другое: Алисе не надо от меня ничего. Ничего, кроме меня. И – близости со мной.
Я познакомился с ней лет восемь назад. Смешно сказать, − она работала продавщицей в «Мэйсис» на пятой авеню, приехав в Нью-Йорк из какого-то дальнего селения на Аляске. Все ее предки – охотники и рыбаки. Я, помнится, покупал себе пиджак и пальто, и мне приглянулась ладная блондиночка со свеженьким личиком и аппетитной фигуркой, хлопотавшая вокруг меня. От нее буквально веяло непорочностью тех суровых краев, в которых она родилась; она была воплощением хрупкого девичьего целомудрия, и, казалось, существовала вне этого города, − агрессивного, циничного, пронизанного лживостью и пороком. А я, − малый-симпатяга, увы, был лжив и порочен куда больше, чем весь этот город. И, конечно же, совратил ее.
Помню ее ошеломленный восторг перед подаренным ей букетом из тропических цветов, ужином в престижном клубе, «роллс-ройсом», перелетом из Нью-Йорка в Атлантик-сити на собственном вертолете, номером шейха в отеле казино, знакомством с известной мне звездной парочкой из Голливуда…
Она слабо лепетала, что, дескать, может, не надо? − когда на шелковых простынях огромной кровати под парчовым балдахином я стягивал с нее простенькие хлопчатобумажные трусики, проводя ладонью по влажному, трепещущему ее естеству, но я нежно и твердо уговаривал: ничего не бойся, теперь у тебя все будет так, как ты хочешь, и она отдалась мне, − девчонка, девственница, невесть при этом на что рассчитывая. Хотя…
Я помню ее неопытность, стыд, замешательство, горечь потери прежней себя; я помню ее неловкие объятья, похожие на потерянные жесты, страдальчески закушенную губу от невыказанных страха и боли; помню ее ночное дыхание, сквозившее тревожной бессонницей…
Насытившись ее юностью, я спал, а она, глупышка, словно ступившая на край пропасти, ужасалась ее и терзалась неизвестностью и наступлением утра, должным развеять сказочные миражи. Впрочем, они уже развеялись под тем самым балдахином.
Но я не обманул ее. И не бросил. Хотя, надо сказать, не так уж она мне тогда и приглянулась. Дура дурой, постоянно щебетала о своей деревне, об увлечении музыкой, − она играла на скрипке и пела в церковном хоре. Страсти в ней было не больше, чем в резиновой кукле, угловатая манерность вызывала раздражение, говорила она с преувеличенной вежливостью идиотки, однако что-то в ней все-таки меня зацепило.
В ней был, полагаю, какой-то скрытый и весьма расчетливый авантюризм. Расцветший впоследствии таким пышным букетом, какого я и представить не мог!
Знакомясь с ней, я руководствовался примитивной логикой: непорочная девочка из заснеженной Аляски приехала в Нью-Йорк, ведомая безотчетным желанием обрести в первую очередь шикарную жизнь, ее интересовало то, что мог дать ей большой город, а значит, деньги. Их она могла получить, лишь выгодно продав себя. А точнее, свое тело. Продажа всегда осуществляется либо напрямую, либо через посредника, у которого извечно имеются шкурные интересы. Эту посредническую роль я выбрал для себя мгновенно.