Когда я вошел в номер, она сидела в кресле за стеклянным столиком и перелистывала какой-то журнал. Отбросив его в сторону, победно и выжидающе уставилась на меня, − еще в дверях сокрушенно всплеснувшего руками, − мол, виноват долговременностью разлуки, но непременно исправлюсь…
Припал к ее губам, ощутив верткий, лукавый язычок и отмечая, насколько очаровательна ее крашеная в цвет осеннего льна прическа, изысканы духи с горьковато-волнующим запахом, безукоризненна кожа и опытны налитые дежурной страстью губы, вспомнившиеся иными, − припухло и беззащитно девичьими, испуганно дрожащими в неловком поцелуе…
А как изыскано она была одета! Я мало что понимаю в женских тряпках, но строгое благородство того стиля, что так ей шел, привлекал и, одновременно, заставлял выдерживать дистанцию, подчеркивая ее достоинство и неприступность. Конечно же, иллюзорные.
Все женщины доступны. И хотят точь в точь того, что хотим и мы, мужчины. Порой им просто необходимы некоторые церемонии. Когда же их подопрет, они проявляют такую грубую инициативу, что неизвестно, кто кого пользует. Многократно проверено.
А вообще-то все эти наряды, дизайнерское белье, прически и парфюмерия, − элементы формальной ширмы, отдернув которую, получаешь довольно-таки скотский в своем естестве результат. Но и сознавая свою будущую разочарованность в нем, я все равно признаюсь себе, что охота за женщиной и близость с ней, – часть моего жизненного смысла. Однако если чувствую, что объект вожделения труднодоступен, сулит большие расходы и хлопоты, не корю себя, если и выбираю чего попроще.
Мне довелось переспать с парой кинозвезд и с одной красоткой-телеведущей. Ничего особенного. При воспоминании о теледиве даже разбирает досада. У нее была прыщавая попа и широкие, как у мужчины, стопы. Ей явно недоставало солнышка и гемоглобина.
Алиса между тем неторопливо, со вкусом раздевалась. И, право, ей было чем блеснуть передо мной. Совершенство ее белья, подогнанного к идеальным формам слегка загорелого тела, завораживали. Мне показалось, что не хватит и вечности, чтобы насладиться этой женщиной. Чушь. Через десять-пятнадцать минут, увы, произойдет привычная переоценка ценностей.
Впрочем, мне удалось пройти критическую черту через полчаса. Удовольствие закончилось, начиналась работа.
Я поплескался под душем, и вернулся обратно в постель.
Страсть ушла, теперь предстояло ее имитировать.
Как подозреваю, понимая это, многоопытная любовница извлекла из ведомого ей арсенала столько интересных штучек, что вскоре привела меня в первоначальное состояние. Я лишний раз убедился, что решающим фактором в этом деле является все-таки головной мозг, а не спинной. Наверное, поэтому мы, люди, ассоциируем секс с любовью. Никакая это не любовь, звери занимаются тем же самым, но любовью сей процесс у них наверняка не считается.
Когда я навестил душ вторично, она, сидя на кровати, уже вдевала сережки в уши, сосредоточенно морщась.
− Ты, что, собралась уходить? – притворно изумился я, хотя понимал, что пороха в моих пороховницах не осталось ни крупицы.
− Мне пора, − подыграла она.
− А… ужин?
− В следующий раз, милый.
Мы выпили по бутылочке какого-то сока из кухонного бара, посудачив о разных разностях.
− Что-то надо делать, − сказала она. – Я занимаюсь ребенком и домом. При всем том, что существует нянька и прислуга. Я просто тупею от скуки.
− Открой какой-нибудь бизнес, − вяло присоветовал я.
− Боже, ну какой бизнес! Что я умею?
− Какой-нибудь салон…
− Какой салон? Ради чего? Чтобы как-то убить время?
− А Пратт? Ты с ним говорила? Может, он даст тебе какое-то направление в компании?
− Он в принципе не допускает меня к делам. Его устраивает все так, как есть.
− Но ты же получила все то, к чему стремилась! – хохочу я. – Вспомни девочку-продавщицу, приехавшую на поиски счастья с Аляски…
− Ты думаешь, на этом следует остановиться? – Голос ее вкрадчив, но одновременно настойчив.
Во мне словно срабатывает какое-то реле. Это похоже на разработку. Неужели Пратт решил использовать ее против меня? Уличил в измене и перевербовал? Не удивлюсь, с него станется. И с нее тоже. Ее безнравственность, по-моему, не имеет предела.
− Заведи второго ребенка, − невпопад отзываюсь я.
− Ты имеешь в виду себя?
− Я имею в виду ребенка. Но если ты имеешь в виду, что ребенок будет от меня, я аплодирую такой идее.
− Это может произойти в том случае, если… − Взгляд ее уклончиво отведен в сторону.
− Понимаю. Но твой муженек бодр, здоров, и тут нужны кое-какие сторонние усилия…
− Ты мне поможешь? – с безмятежной улыбкой спрашивает она.
− Ты всерьез?
− Это решит все наши проблемы. В их династии, и ты это знаешь, все, как на подбор, долгожители…
Это правда. Я помню деда Пратта, когда еще во времена своей молодости навестил с забытой уже целью его компанию. В ту пору ему перевалило за сотню лет. В зал заседаний, наполненному моложавыми дородными управленцами, ввезли коляску. В ней, прикрытая пледом, находилась иссушенная временем мумия, одетая в темный костюм со светлым жилетом и с красным, в белый горошек, галстуком-бабочкой. Лысый череп, втянутые воронками щеки, отвисшая челюсть, незряче остановившиеся глаза, кожа, где выпуклая гречка пигментных пятен перемежалась с обширными розоватыми проплешинами… Я даже вздрогнул от вида этого надуманно властительного, отжившего свой срок уродства цепляющейся за жизнь плоти.
Исполнительный директор, учтиво склонившись к его восковому уху, сообщил, что последний контракт корпорации оплачен только что прибывшим чеком.
− Где? − едва угадался хрип вопроса, и озарились внезапным хищным интересом глаза мумии.
Дрожащие узловатые пальцы, неспособные согнуться, приняли чек.
И тут он словно помолодел. Его мутные зрачки сосредоточенно потемнели, и в них пробудился расчетливый разум. Обозначились скулы и углы подбородка. Он скинул с себя будто бы полвека. И все, оторопев, ощутили его прежним, пышущим силой, логикой и устремленностью старателем. На нас повеяло неизвестной, первобытной Америкой. Он наслаждался пришедшей к нему удачей и прибылью от прошлых своих трудов. Ныне − совершенно никчемной, однако его посетил воскрешенный в умирающем, спящем сознании смысл всей ускользнувшей жизни.
Он незабвенно любил деньги. В его доме находился единственный телефонный аппарат, стоящий в его кабинете. На стенах же особняка были развешены платные таксофоны, которыми пользовалась прислуга и посетители. Он преклонялся перед каждым центом, помня те времена, когда ему, работящему малому из низов, на этот кружок меди можно было купить пирожок, насытившись им на целый день.
Крепкая порода!
− Я должен подумать, − говорю я Алисе. Я действительно должен подумать. Кроме того, я смятен и обескуражен тем, что она сама вышла на такой разговор. Впрочем, это в значительной мере облегчает мне моральные неудобства, связанные с личной инициативой по данному поводу.
− Тогда – я жду! − откликается она.
После снимает халат, бросает его на кровать, оставаясь совершенно обнаженной, и я, не в силах сдержать порыв, вжимаю себя в ее тело, в запахи его, − сладостные и терпкие. Но независимая часть моей личности, увы, целиком под влиянием ленивого и тупого спинного мозга. На призывы своего высшего собрата никак не реагирующего.
− Ты девчонка, что надо! – говорю я. Стараясь подчеркнуть в интонации именно физические ее качества. Разговор о Пратте – дело отдельное.
− Это ты меня такой сделал! – поощряет она.
Пришла пора отпустить какую-либо нейтральную шутку, окончательно сближающую нас.
− Лучшие годы я провел в браке, а лучшие минуты вне него, − доверяюсь я.
− А мои лучшие минуты – только с тобой! – косится она насмешливым глазом. Уже одетая, в дверях, добавляет: − С раздумьями советую не медлить.
Я глубокомысленно киваю, глядя на закрывающуюся дверь. Похоже, мне придется в очередной раз влезать в авантюру, отпахивающую мерзким душком смертоубийства. Но что делать, если к этому меня подводит сама жизнь и ее логика. Если Пратт исчезнет, Алиса, думаю, будет надежным и послушным партнером. Так мне, по крайней мере, кажется, пускай это выглядит парадоксально. Парадоксально и другое: я действительно был бы не против заполучить от нее ребенка. Почему нет? Как мать она идеальна, я знаю, сколько времени и неподдельной ласки она тратит на своего сына. Наверняка это видит и Пратт, а потому боготворит ее, старый дуралей. Ее покладистость и терпимость к его похождениям на стороне, также влияют весьма положительно на их отношения. А потому, если его тем или иным образом укокошат, едва ли Алису посчитают заинтересованной стороной. У меня в какой-то степени полицейская психология, но, будь я на месте сыщика, едва ли смог заподозрить ее в преступных намерениях.