Выйдя из лифта в вестибюле, он бодрым шагом направляется к столу. Ева, хмурая от напряжения, даже не глядит в его сторону.
– Господи боже, – говорит она в микрофон, – как вы за помнить не можете? Называйте фамилию, иначе я не смогу вас соединить! – Увидев Джонса, она срывает наушники. – Черт знает что. Звонят и звонят!
Он бормочет нечто сочувственное.
– Если Гретель завтра не выйдет, я сделаю так, что она вообще сюда не вернется, богом клянусь! Сколько ее уже нет, две недели? Безобразие. Ну что, пошли обедать?
– А разве тебе можно отлучаться? – моргает Джонс.
– Да плевать. Не могу больше. – Она встает. – «Зефир» не рухнет, если эти чертовы звонки на пару часов останутся без ответа.
– От других-то ты требуешь, чтобы они исполняли свои обязанности, – замечает Джонс. За стеклом на улице стоит Фредди с сигаретой в руке. Он смотрит на Джонса, и лицо у пего какое-то не такое.
– Ничего. – Ева берет свою сумочку. – Мы ведь с тобой не другие, правильно?
– Ева, ты не знаешь, что с Фредди? А? Ева!
– Я сказала ему.
Джонс так ошарашен, что не сразу находит слова. У него и голове не укладывается, что она это сделала.
– Про нас?!
– Слушай, он пришел сюда и начал приставать. У меня времени не было с ним возиться, вот и сказала. – Она выходит из-за стола. – Все равно он узнал бы, Джонс. Жестоко было держать его в неведении.
– Раньше-то ты держала! Полгода водила его на веревочке!
– Раньше у него был шанс. – Она с улыбкой склоняет голову набок, что обычно так нравится Джонсу. – Но теперь… – Она тянется к его галстуку.
Джонс отталкивает ее руку. Лицо Евы, словно от щелчка невидимого выключателя, каменеет. Проходит секунда, другая. Они смотрят друг на друга и чувствуют, как почва уходит у них из-под ног.
– Не смей распускать руки, – тихо произносит она.
Фредди по-прежнему следит за ними через стекло, но отворачивается, встретив взгляд Джонса.
– Извинись, – говорит Джонс.
– За что, интересно? Что я такого сделала? Выдала секрет, что мы с тобой трахаемся? – Джонс морщится. Он хорошо помнит о микрофонах и камерах, передающих все это на тринадцатый этаж. – Или оповестила Фредди, что его лучший зефирский дружок ему врет?
– Скажи еще, что это хороший урок…
– А что, он тебе нужен? – поднимает брови она.
– Да пошла ты!
– Это смотря куда.
Когда Джонс выходит на улицу, Фредди там уже нет. Щурясь на солнце, Джонс замечает его исчезающую за углом спину и переходит на бег. Фредди шагает быстро, но Джонс догоняет его у нового загона для курильщиков, под томными взорами нарисованных коров.
– Фредди!
Тот оборачивается. На лице у него улыбка – вернее, судорожная попытка улыбки.
– А, Джонс.
– Фредди, прости ради бога…
– Да ладно. Не надо ничего говорить. Все равно из этого бы ничего не вышло. Холли права. Я не тот парень, которому достаются девушки вроде Евы. Я тот парень, который за пять лет никуда не продвинулся. – Он издает короткий тающий смех. – Так что все к лучшему. Сэкономил мне на цветах сорок баксов в неделю.
– Нормальный ты парень, Фредди. Слишком хороший для этой конторы, – от всей души заверяет Джонс. Фредди явно думает, что он говорит так только из вежливости, и это распаляет его еще больше. – Здесь все неправильно, Фредди. Все надо менять. Просто необходимо. А если администрация ничего менять не хочет, – само собой вырывается у него, – то надо ее саму поменять.
– Чего?
– Нам требуется бунт. Революция. Сопротивление. Чтобы в «Зефире» опять хорошо работалось. – Джонс осекается – он не уверен, что в «Зефире» когда-либо работалось хорошо. – Почему компания о тебе совсем не заботится? Почему ей на тебя наплевать? Ты ведь не какой-нибудь расходный материал, ты личность. Эта компания опустошает себя изнутри, разбрасываясь своими служащими. Перемены нужны не только потому, что мы заслуживаем лучшего, ко и потому, что только так можно прекратить это самоедство.
– Ты, похоже, малость того, Джонс.
– Почему компания не может перемениться к лучшему? Только потому, что администрации это ни к чему. Значит, ее надо взять под контроль. И мы это сможем, если будем действовать все вместе. Как они нас остановят? Компания – это мы. Надо только объединиться. Создать союз.
Фредди моргает.
– Или, если хочешь, сопротивление.
– «Сопротивление» как-то лучше звучит.
– Значит, ты «за»?
– Джонс, я тебя понимаю, – вскидывает ладони Фредди. – Хорошо бы, конечно, да только ничего не получится. Во-первых, чтобы организовать здесь собрание, надо подать заявление за три недели вперед. Во-вторых, как только кадровики поймут, что ты задумал, тебя тут же выкинут.
– Знаю, но у меня есть план.
Двое курильщиков входят в загон, садятся на скамейку, хлопают себя по карманам в поисках сигарет.
– Твой план приведет к тому, что меня уволят? – спрашивает Фредди.
– Нет.
– Слово?
– Клянусь, – с полной искренностью говорит Джонс.
– Ладно, давай послушаем.
Холли сидит одна в маленькой комнате для переговоров, примыкающей к вестибюлю. Перед ней раскрытая папка и какие-то бумаги – на случай, если кто-нибудь заглянет в дверное окошко. На самом деле она ни с кем не договаривалась о встрече.
Она не думала, что ей когда-нибудь снова придется к этому прибегать. Ведь Роджер назначил ее заведовать спортзалом! Единственным местом в «Зефире», имеющим для нее хоть какой-то смысл! Сорок пять минут назад Роджер прислал ей сообщение по голосовой почте.
– Холли, я провел кое-какую работу и понял, что спортзал мы не сможем сохранить. Он себя попросту не оправдывает. Ты будешь разочарована, я знаю, но постарайся понять. Лично к тебе, поверь, это никакого отношения не имеет. Ты бы отлично справилась. Зайди ко мне, если что-то неясно.
«Я надул тебя, дура несчастная, чтобы узнать, кто стащил мой пончик». Этого он, разумеется, не сказал, но Холли и так поняла. Она повесила трубку, ощущая жжение всюду: в глазах, в ушах, в сердце. Она не смела оглянуться, боясь, что сидящая позади Элизабет увидит ее лицо и спросит, что случилось. Застыла на стуле, сглатывая снова и Снова. Но комок в горле продолжал разрастаться, и она, поняв, что вот-вот расплачется и опозорит себя окончательно, схватила какую-то папку и встала. Элизабет все-таки увидела ее лицо – красное, потное и опухшее, – но Холли, не дожидаясь расспросов, выбежала вон. Первые три переговорные комнаты были заняты, и она испугалась, что разревется прямо здесь, в вестибюле, но четвертая, слава богу, оказалась свободной. Холли влетела туда и села спиной к двери.
Она, наверное, круглая идиотка. Фредди такой подвох за милю учуял бы. Может, он и чуял, потому и обращался с ней так сурово. Ей больно представить себе, как отреагирует Фредди. Больно думать, что он разочаруется в ней.
В дверь кто-то стучит.
– Занято! – кричит она, но дверь все равно открывается. – Говорю же, занято!
– Это я.
– Фредди? – каменеет она. – Ты мне мешаешь.
– Извини. – Пауза.
– Ты уже слышал.
– Да. Мне очень жаль, Холли. Роджер – козел.
– У меня встреча. – Она поправляет на столе папку. – Люди вот-вот придут.
Ей слышно, как он топчется на месте.
– Холли, мы с Джонсом кое-что задумали… тут я не могу объяснить. Может, выйдешь на секунду? Это важно.
– Конечно. Только встречу закончу, хорошо?
Тогда Фредди делает то, чего она совершенно не ожидала, нечто такое, что может стоить ему работы: он наклоняется и легонько целует ее в щеку.
В шестнадцать десять по всему «Зефиру» распространяется анкета, напечатанная на фирменном бланке и озаглавленная ИССЛЕДОВАНИЕ УДОВЛЕТВОРЕННОСТИ ПЕРСОНАЛА. Большинство понятия не имеет, откуда эти анкеты взялись, но некоторые мельком заметили парня в красивом пепельно-сером костюме, или коротышку в очках, или блондинку с потрясающе накачанными ногами. По имени их никто не знает, но все припоминают, что видели их где-то в «Зефире». Служащие берут свои анкеты и начинают читать.