– Джонс! Джонс! – зовет Сидни.
Клаусман уже трет шваброй пол.
– Да? – откликается Джонс.
– Мне пришлось расписаться. – Сидни толкает к нему по стойке курьерский пакет, злая то ли на посылку, то ли на свои новые обязанности, то ли на весь мир.
– Извини. Спасибо. – В пакете обнаруживается коробочка с надписью «Нокиа-6225» и сим-карта в пластиковой обертке. Записки нет.
– Ух ты, новый мобильник, – говорит кто-то рядом. – Откуда? – Джонс затрудняется ответить на этот вопрос, и мужчина обращается к Сидни: – А для меня ничего такого?
– Что? – взвизгивает она. Джонс, пользуясь случаем, садится с телефоном в кресло для посетителей. Распаковав аппарат и вставив сим-карту, он получает в награду картинку, веселый мотивчик и надпись НОВЫЕ CMC 1.
Нажав еще пару кнопок, он читает: БОЛЕЮ + СКУЧАЮ. ЗВЯКНИ.
Когда Джонс идет к лифту, Клаусман везет швабру туда же. Старик наверняка станет допытываться про телефон, о котором, почему-то уверен Джонс, ему знать не надо. Мозг изрыгает ряд самых невероятных советов, в том числе «не говори ему, что посылка от Евы». Но когда из пришедшего лифта вываливается группа смеющихся деловых костюмов, Клаусман продолжает драить полы. Двери благополучно закрываются, и Джонс переводит дух. Ничего себе реакция, посмеивается он. Либо я становлюсь параноиком, либо умнею на глазах.
– Алло?
– Это я.
– Ой, секунду… чихх. Извини. Рада тебя слышать.
– Голос у тебя такой, точно ты умерла.
– Нет еще, но сильно сопливая.
– Хочешь, зайду? – Джонсу не верится, что он это правда сказал.
– Что-что? – Шорох. – Господи. Последний платочек. – Хочу тебя навестить. И платки принесу.
– Ой, Джонс, ты ужасно милый, но… я выгляжу не очень-то…
– Ничего, выдержу.
– Глаза опухли, морда блестит, нос красный… не говоря уже о соплях…
– Значит, без платков совсем никуда.
– Ты серьезно хочешь приехать?
– Ну да.
– Даже когда я страшней войны?
– Правильно.
Ее смех переходит в кашель.
– Джонс, ты – это что-то.
– Давай говори адрес.
– Ну, раз ты знаешь, на что идешь…
Он не особенно удивляется, обнаружив, что Ева живет в большом новом доме с видом на залив, при этом на верхнем этаже и с собственным лифтом. Легкий бриз шевелит рубашку. Джонс звонит в квартиру по домофону и получает время поразмыслить над тем, что он делает.
Нужно выработать какие-то основные правила. Да, он пришел к Еве домой. Да, она ему нравится. Ничего страшного, если вести себя разумно. Никакого флирта. Никаких прикосновений. Не говорить о прошлом, особенно о романтической стороне. Только о деле, то есть об «Альфе». С целью выведать, как можно ей навредить.
– Да? – хрипит домофон.
– Это я.
Дверь отпирается. Джонс входит и едет в лифте на этаж с литерой «П» – пентхаус, как он догадывается. Высаживается он в коридоре шириной шесть футов с единственной дверью в конце. Когда он подходит, дверь отпирается. Он нажимает на ручку и входит в квартиру Евы.
Он ожидал увидеть большую, полную света комнату, заставленную ультрамодерновой мебелью в гармонирующих тонах. Наполовину он прав: комната огромна. И солнце, стоящее над заливом, тоже светит в занимающие всю стену окна. Но мебели здесь почти никакой. Только одинокий стол посреди ковра да несколько стульев. Телевизор с гигантским экраном стоит прямо на полу. Напротив него не диван, а губчатый мат.
Действуя наугад, он поднимается по винтовой лесенке мимо громадного стилизованного городского пейзажа – включающего в себя, насколько Джонс разбирается в географии, и этот дом. Наверху его взгляд притягивает что-то цветное; он поворачивается и видит большой стенной шкаф с одеждой и обувью.
Гардероб, размером как раз с его спальню, битком набит юбками, брюками, жакетами, платьями. От половины еще не оторваны ярлыки с именами вроде Баленсиага, Хлоэ, Прада и Родригес – Джонсу они мало говорят, кроме того, что эти шмотки дорого стоят. У дальней стенки – штабель обувных коробок, и на каждой полароидное фото пары, лежащей внутри. Джонс потрясен. Здесь столько всего, что Ева могла бы одеваться по-разному каждый день в течение двух лет.
– Джонс!
Идя на голос, он обнаруживает дверь в спальню. Ева, бледная, в тонкой ночной рубашке, сидит на кровати кинг-сайз. Шторы задернуты, на тумбочках – здесь с мебелью полный порядок – горят лампы. У дальней стены зеркало в полный рост, два комода, шкафы. В углу ковра горка использованных бумажных платков – видно, Ева вылезла из постели и смела их в кучу.
– Что, очень жутко? – хрипит она.
– На работе я вижу и не такое. – Он достает коробочки, восемь штук. Ева сказала ему, какую марку надо купить, а платки этой марки, как выяснилось, продаются в изящных коробочках. Ему немного легче: Ева в самом деле больна, значит, придерживаться основных правил будет несложно. А еще он слегка разочарован – по той же причине.
– Какой ты лапочка, что пришел! – Улыбка у нее непривычно открытая, почти глуповатая.
– Температура высокая?
– Да я тут наглоталась таблеток. Дожидаясь тебя.
– И много выпила?
– Хотела похорошеть к твоему приходу. – Снова блаженная улыбка, зрачки сильно расширены – сначала он думал, что это из-за слабого освещения. Ева ложится, закидывает руки за голову. Джонсу эта поза кажется вызывающей. – Ну давай, посиди со мной.
– Да я лучше тут.
– Не будешь же ты все время на ногах.
– Сколько стоит этот твой гардеробчик?
– Не знаю, никогда не подсчитывала.
– Я бы сказал… – Он складывает в уме, но цифра получается просто нелепая. – Когда ж ты собираешься все это надеть?
– Надеть – не вопрос. Главное – приобретать и иметь. Ну иди, сядь сюда.
Он остается стоять.
– Тебе не кажется, что пора посоветоваться со специалистом на этот счет?
– Я хожу к доктору. Но он не разрешает рассказывать тебе, о чем мы с ним разговариваем.
– Именно мне?
– Ага.
– Почему?
– Не могу сказать.
Джонс раздраженно вздыхает.
– Он сказал, что ты не поймешь.
– Не понимаю, для начала, зачем ты обсуждаешь меня со своим терапевтом.
– Это потому, что ты много для меня значишь. – Ева сморкается. – Спасибо тебе большущее за платки.
– Слушай, если не хочешь рассказывать, то…
– Он говорит, ты для меня материнский образ.
Джонс садится к ней на кровать.
– Я знаю, «материнский» странно звучит, но это не связано с полом. Это роль. – Она делает паузу на случай, если Джонс захочет что-то сказать. – Папаша у меня лох, совсем не такой, как ты, зато мама правильная.
– Я, по-твоему, правильный?
– Доктор Фрэнке говорит, ты обеспечиваешь моральное руководство, которого мне недоставало после ухода из дому.
– Мне как-то не по себе.
– Да это же комплимент! Показывает, что я смотрю на тебя снизу вверх.
– Я думал, тебе не очень-то нравилась твоя мама.
– Верно, не нравилась.
– Совсем ты меня запутала.
– Тебе бы сходить к доктору Фрэнксу. Он очень хороший врач.
Джонс встает.
– Ты прислала мне телефон, потому что болеешь и хочешь, чтобы мамочка за тобой поухаживала?
Ева смеется, чихает, снова смеется.
– Ой, умру! Надо будет рассказать доктору Фрэнксу. Да сядь ты! – Она ждет, и он подчиняется. – Поцелуй меня.
– Что?!
– Вирусов боишься? Ладно, не дрейфь.
– Не буду я тебя целовать.
– Почему это?
– Потому что… это плохая идея.
– Я хочу доказать, что не думаю о тебе как о мамочке.
– Допустим. Все равно нет.
– Все потому, что я больная и страшная. – Это не вопрос, а утверждение. Лицо Евы жалобно морщится.
– Ты очень красивая. Даже с прилипшей к носу бумажкой.
Она проводит пальцем под носом.
– Да ну тебя.
– Ты не страшная, – твердо говорит Джонс. – Поверь мне.
– Как я могу тебе верить? Ты занял в «Альфе» мое место – раньше я там была за чудо-ребенка. И даже целоваться со мной не хочешь. Откуда я знаю, вдруг ты хочешь мне навредить.