Автоматически открываются входные двери. Ева роется в сумочке, ее «ауди» бибикает, она швыряет ключи Джонсу. Он машинально их ловит.
– Умеешь водить такую модель?
– Ты серьезно?
– Вполне. – Она открывает дверцу со стороны пассажира, закидывает внутрь свои длинные ноги, барабанит по щитку. – Залезай, не стой.
«Неужели я сейчас поведу вот эту машину? – спрашивает себя Джонс и отвечает: – Да».
Под одобрительный шепот мягкой кожи он устраивается на водительском сиденье, кладет руки на руль и делает несколько глубоких вдохов и выдохов.
– У тебя что, сдвиг на тачках?
– Я думал, что нет.
– Ладно, поехали, – смеется она.
– Я пока молчу, – говорит Ева, – потому что вождение поглощает тебя целиком.
Джонс переключается на четвертую скорость, и машина делает рывок. Доверие, которое оказывает ему «ауди», не перестает его поражать. Его старенькая «тойота», ныне стоящая на втором субэтаже служебной парковки, задумывается над каждой его командой, а эта принимает каждый чих как евангелие. Джонсу трудно ехать ровно – машина реагирует даже на стук его сердца, слышный сквозь подошвы ботинок.
– Интересно, да? – говорит Ева. – Насколько больше самодисциплины требует высококлассная техника. Надо самому стать немножко машиной. – Она сидит, наслаждаясь осенним солнцем. Джонсу хочется посмотреть на нее, но он не решается – машина как раз огибает рекламный щиток. – Черт, отличный денек! Мне вкручивают, что из всей Америки жить можно только в Калифорнии, а я вот не понимаю, как можно всю жизнь ходить в одном летнем. – Она стягивает волосы в подрагивающий на ветру хвост. – Ну ладно, ближе к делу. Ты вроде бы умный пацан, поэтому обойдусь без продажи, идет?
– Спасибо.
– Если откажешься работать в «Альфе», твоей карьере конец.
Машину слегка заносит, белый «форд» сигналит.
– А если с продажей?
– Если согласишься, – смеется она, – для начала тебе положат 125 тысяч в год. Ты окажешься в первых рядах мирового менеджмента, приобретешь опыт, который ни за какие деньги не купишь. Вместо работничков, которые весь день карандаши точат и глядят на часы, будешь играть с большими ребятами. Чем не кайф?
Джонс рискует взглянуть на нее.
– А почему в противном случае моей карьере конец?
– Что, по-твоему, произойдет, если все узнают, что «Зефир» – это фальшивка?
– Ну, наверно, эксперимент завалится. Придется вам прикрыть свою лавочку.
– Именно поэтому мы не можем допустить, чтобы ты разгласил эту информацию. И предпримем все, чтобы тебе помешать.
– Например?
– «Стивен Джонс был компетентным специалистом. Показывал хорошие результаты. Использовал Интернет для скачивания порнографии с зоофильским уклоном».
– О Господи!
– Шучу, – смеется Ева, – но основную идею ты ухватил. Характеристика, которую мы тебе напишем, тебя не удовлетворит. Можешь, конечно, придумать что-нибудь для объяснения пробела в своей биографии, но работодателей такие вещи всегда настораживают. Доведись мне выбирать между тобой, загадочно отсутствующим во всех программах набора выпускников, и кем-нибудь еще – я бы знала, кого взять на работу.
– А если я пообещаю не говорить никому о проекте «Альфа»?
– Мы предпочитаем обезопаситься. Ставки слишком высоки.
Джонс молчит.
– К чему зацикливаться на негативе? Подумай, какие возможности тебе открываются, и просто скажи «да».
– В ответ на что? Я даже не знаю, чего вы от меня потребуете.
– Того же, что от всех остальных: стать нашим агентом. Ты сохранишь свое официальное место, но параллельно начнешь работать на «Альфу». Если Клаусмана твои идеи устроят, будешь разрабатывать свой проект. Может, он даже войдет в следующее издание «Системы Омега». Огребешь недурной гонорар. Иногда мы внедряем свои разработки в другие компании, адаптируем решения к их обстановке. Это лучше всего. Летаешь по всей стране, останавливаешься в пятизвездочных отелях, все за счет клиента. Не то что заполнять чужие расходные декларации, Джонс. Ты уж мне поверь.
– И никто в «Зефире» не будет знать, чем я занят.
– Правильно понимаешь. Никто.
Он тормозит на красный свет и смотрит на Еву. Она, выставив локоть наружу, тоже смотрит на него сквозь темные очки и улыбается.
– Не знаю, как у меня получится шпионить за своими сотрудниками, – упрямо говорит он.
– Ухх. – Похоже, что Еве говорили это уже миллион раз. – Слушай сюда. Все компании шпионят за своими работниками. Через камеры, электронную почту и прочее. И работники знают, что за ними следят. У нас просто все лучше организовано.
– Камеры слежения – одно, а сидеть рядом и притворяться, что ты свой, – другое. Тебе не кажется? – уточняет Джонс, не дождавшись ответа.
– Если честно, то нет. Если ты видишь, что твой коллега обкрадывает компанию, и докладываешь об этом своему менеджеру, что тут плохого? Именно это мы и делаем: отслеживаем непроизводительные расходы и стараемся навести порядок.
– Но…
– Хочешь лекцию по этике? У нас и такая есть, на видео. Про то, как мы повышаем эффективность бизнеса, сошлем рабочие места и помогаем Америке стать еще сильнее. Когда кассета кончится, ты придешь к выводу, что по-другому думают одни коммунисты. Мы ее показываем самым набожным инвесторам. У тебя как с религией?
– Не очень, но…
– Это у нас юмор такой. Как кто-нибудь просит показать кассету с моральными ценностями, так нам ясно, что он уже готов вложить деньги. Им просто нужно какое-то оправдание, чтоб совесть не мучила. Моральные ценности, Джонс, люди придумали специально для оправдания своих поступков. Вам в колледже читали курс деловой этики?
– Да.
– Учили, что поведение определяется моральными ценностями, да? Фигня. Когда наблюдаешь за людьми так, как мы, понимаешь, что все совсем по-другому. Я верю в то, что делает «Альфа», а этичны разные детали или нет, меня не волнует. Потому что этика – понятие растяжимое. Поговори с неплательщиком налогов, с серийным убийцей, с растлителем малолетних, и каждый, оправдывая себя, выдаст тебе свою этику. Они вполне серьезно объяснят тебе, почему им пришлось сделать то-то и то-то. И что плохими они из-за этого не стали. Тут-то весь и фокус: когда л юди толкуют про этику, себя они исключают. Когда кто-то где-то скажет, что он персонально поступил неэтично, я пересмотрю свои взгляды.
Кто-то сигналит. Джонс видит, что включился зеленый, и бросает машину вперед.
– Я прямо удивляюсь тебе. За такое обеими руками надо хвататься. Боишься рискнуть? Как же ты тогда пришел на работу в «Зефир», о котором ничего не слыхал?
– Я пришел, потому что… – Заканчивать Джонсу как-то не хочется. – Риска я не боюсь.
– Так скажи «да». Какой у тебя еще вариант? Хочешь ближайшие десять лет пробивать себе дорогу в среднее руководящее звено? Все работы на девяносто пять процентов дерьмо, потому за них и платят. А мы тебе предлагаем элитные пять процентов. Работа интересная плюс зарплата хорошая. Любой из отдела продаж за такое горло бы перерезал. Чего тут думать?
Десять лет, которыми пугает его Ева, до жути правдоподобны. Легко представить, как вкалываешь день за днем, вникая в корпоративные интриги и постепенно теряя энтузиазм, – пока не осволочишься достаточно, чтобы занять должность, которую предлагают прямо сейчас.
– Пупсик ты мой, – улыбается Ева. – Все на лице написано.
Смущенный Джонс подводит машину к обочине, с большим огорчением выключает мотор.
– Ладно. Я в игре.
– Вот и чудесно. Я рада. – Ева стискивает его бедро. – Ну, поехали назад. Надо сказать, что история с порнушкой нам не понадобится.
В четыре часа рушится отдел кредитования. До сих пор он занимался тем, что подтверждал кредитоспособность заказчиков. Последними, само собой, являются все остальные отделы «Зефира», но одни умудряются распоряжаться своими финансами лучше других. Бывали случаи, когда некоторые отделы – не будем уточнять какие – заказывали что-то, а потом пытались отсрочить платеж. Подразделения подобного рода – смертельные враги отдела кредитования, и для борьбы с ними используется страшное оружие: приостановка кредита.