В то же самое время, пока Сэмми наблюдал за безрассудными фортелями долговязой, кавалерийской фигуры Джо, демонстрацией силы ради силы и ловкости ради ловкости, а также ради самой демонстрации, пробуждение страсти было неизбежно затенено, дополнено или переплетено с воспоминанием об отце. Люди склонны думать, что их сердца, однажды разбитые, в дальнейшем покрываются неразрушимой шрамовой тканью, которая не позволяет им разбиваться в тех же самых местах. Тем не менее, наблюдая за Джо, Сэмми чувствовал, что его сердце разбивается точно так же, как в тот черный день 1935 года, когда Могучая Молекула ушел навсегда.
— Замечательно, — сухо произнес Джули. Тон борца с простудой предполагал, что на лице его старого приятеля тоже выражается что-то замечательное, причем скорее странное, чем смешное. — Если бы он еще рисовать умел.
— Он умеет, — заверил его Сэмми.
Тут Джо с лязгом вскарабкался по ступенькам пожарной лестницы к окну четвертого этажа, резко поднял оконную раму и рыбкой нырнул в комнату. Секунду спустя из квартиры донесся невозможно-музыкальный вопль, лет через тридцать более-менее успешно использовавшийся Йоко Оно.
— Угу, — буркнул Джули. — В карикатурном бизнесе этот парень как пить дать продвинется.
6
Девушка с каштановыми локонами, явно на грани безумных рыданий, пулей вылетела на лестницу. На ней было мужское пальто «в елочку». Джо стоял в центре комнаты, почесывая в затылке. Комический наклон его головы указывал на смущение. Сэмми только и успел заметить, что девушка несла в одной руке пару черных ботинок и что-то вроде узла черного шланга в другой, прежде чем она пронеслась мимо Джули Гловски, чуть не перебросив его через перила в пролет, и ее босые пятки затопали дальше по лестнице. Стоя непосредственно у нее в кильватере, трое молодых людей ошарашенно переглядывались с видом закоренелых материалистов, только что ставших свидетелями безусловного чуда.
— Кто это был? — спросил Сэмми, поглаживая щеку, по которой девушка махнула своим парфюмом и альпаковым шарфом. — Кажется, красивая девушка.
— Красивая. — Джо подошел к потрепанному стулу с покрывалом из конской шкуры и подобрал лежащую там большую сумку наподобие ранца. — По-моему, она это забыла. — Ранец был черной кожи, с тяжелыми черными лямками и затейливыми застежками из черного металла. — Ее сумочка.
— Никакая эта не сумочка, — заявил Джули, осматривая гостиную и прикидывая уже нанесенный ущерб. Затем он волком глянул на Сэмми, словно чуя, что еще одна слабоумная схема его приятеля уже начинает рассыпаться. — Скорее всего, это ранец моего брата. Ты его лучше на место положи.
— А что, Джерри вдруг стал секретные документы перевозить, — Сэмми взял у Джо сумку. — Он, часом, не Питер Лорре? — Расстегнув застежку, он поднял тяжелый клапан.
— Нет! — воскликнул Джо, пытаясь вернуть себе ранец, но Сэмми ему этого не позволил. — Это неприлично, — укорил его Джо, протягивая руку и опять пробуя выхватить сумку. — Мы не должны рыться в ее личных вещах.
— Этоне может быть ее личной вещью, — возразил Сэмми. И все же он обнаружил в черной курьерской сумке недешевую на вид черепаховую пудреницу, в несколько раз сложенную брошюру под названием «Почему современная керамика — народное искусство», губную помаду («Андалусию» от Хелены Рубинштейн), эмалированную золотистую коробочку для пилюль, а также бумажник с двумя двадцатками и десяткой. Несколько лежавших в бумажнике визитных карточек выдали имя девушки, несколько экстравагантное — Роза Люксембург Сакс. Местом работы там значился художественный отдел журнала «Лайф».
— По-моему, на ней даже трусиков не было, — заявил Сэмми.
Джули был так тронут этим откровением, что даже ничего не сказал в ответ.
— Не было, — подтвердил Джо. Они оба на него посмотрели. — Я запрыгнул в окно, а она вон там спала. — Он указал на спальню Джерри. — В постели. Ведь вы слышали ее вопль? Она набросила на себя платье и пальто.
— Ты ее видел, — сказал Джули.
— Да.
— Голую.
— Абсолютно.
— Ручаюсь, ты смог бы ее нарисовать. — Джули стянул с себя свитер. Свитер был цвета спелой пшеницы, а под ним имелся еще один, совершенно идентичный. Джули вечно ныл, что ему холодно, даже в теплую погоду. В зимнее же время он болтался по городу, разбухший вдвое против своего нормального объема. Все дело было в том, что за последние годы его матушка, основываясь на сведениях, почерпнутых исключительно со страниц газет, издававшихся на идише, диагностировала у Джули множество острых и хронических заболеваний. Каждое утро она заставляла его глотать целые пригоршни всевозможных пилюль, есть сырой репчатый лук, а также принимать по чайной ложке касторки и витаминного концентрата. Джули сам был порядочным грешником по части обнаженных натур, и в компании Сэмми всеобщее восхищение вызывали его нагие версии Фицци Риц, Блонди Бамстед и Дейзи Мэй, которые он продавал по десятицентовику за штуку. Дейл Арден Джули, однако, продавал по четвертаку. Ее прелестную лобковую область он передавал на редкость богатыми штрихами, по поводу которых все соглашались, что именно так запечатлел бы обнаженную Дейл Арден сам Алекс Реймонд, если бы общественная мораль и срочные дела с межпланетным путешествием ему это позволили.
— Конечно, я смог бы ее нарисовать, — сказал Джо. — Но не стану.
— Я дам тебе доллар, если ты нарисуешь мне, как Роза Сакс лежит голой в постели, — посулили Джули.
Джо взял у Сэмми Розину сумку и уселся на стул с конской шкурой. Было заметно, что он, как и Сэмми, пытается взвесить материальную нужду относительно желания удержать чудесное видение при себе. Наконец Джо вздохнул и отшвырнул сумку в сторону.
— Три доллара, — сказал он.
Джули не сильно обрадовался, но тем не менее кивнул. И стянул с себя еще один свитер.
— Только сделай получше, — буркнул он.
Джо нагнулся подобрать мелок «конте», лежащий рядом на перевернутом ящике из-под молочных бутылок. Затем поднял с пола неоткрытый конверт с уведомлением о просроченной книге из нью-йоркской библиотеки и плотно прижал его к ящику. Длинные пальцы его правой руки с желтыми пятнами на кончиках лениво заскользили по обратной стороне конверта. Лицо Джо стало более оживленным, даже комичным: он щурился, поджимал губы, двигал ими туда-сюда — короче, по-всякому гримасничал. Несколько минут спустя его рука замерла так же резко, как и начала. Мелок выпал из его пальцев. Джо поднял конверт поближе к глазам, морща лоб и словно обмозговывая то, что он нарисовал, а не просто как он это сделал. Затем лицо художника помягчело, и там выразилось сожаление. Он как будто подумывал, что еще не поздно порвать конверт и сохранить прелестное видение для себя одного. Но в конечном итоге на лице у него снова появилась привычная мина, сонная и беспечная. Джо отдал конверт Джули.
В конце короткого полета через окно он приземлился на пол спальни, после чего быстро встал на ноги. Поэтому Джо решил нарисовать Розу Сакс такой, какой он впервые ее увидел. А впервые он увидел ее на уровне глаз, пока поднимался с пола и смотрел мимо резного желудя, что украшал подножку кровати. Спящая Роза лежала на животе. Ее отведенная в сторону правая нога выбилась на свободу из-под одеял и в результате обнажила добрую половину большой и очень соблазнительной задницы. Правая нога девушки крупно нависала на переднем плане, стройная, с подобранными пальцами. Линии голой и прикрытой одеялом ноги сливались в предельной точке схода, в грубом переплетении черных теней. Ближе к заднему плану рисунка впадины и длинная центральная ложбина на спине девушки поднимались к сероватой Ниагаре ее волос, которая не позволяла увидеть лишь нижнюю часть ее лица — приоткрытые губы и широкую, пожалуй, слегка тяжеловатую нижнюю челюсть. Рисунок получился четыре дюйма на девять, свежевырезанный из памяти Джо. При всей срочности его создания линии представлялись чистыми и неспешными, а точность — одновременно анатомической и эмоциональной. Чувствовалась нежность Джо к аккуратно подобранным пальцам правой ноги, лениво выгнутой спине, приоткрытому рту, втягивающему в себя последний сонный вдох перед пробуждением. Хотелось, чтобы девушка спала как можно дольше — только бы еще за ней понаблюдать.