Полная и абсолютная тьма каморки старика была не менее всеобъемлющей, чем та ужасная, которую Бог в конце концов уничтожил первым возникновением света. Ибо именно в ней был заключен старик – в поистине гнетущей тьме. И тут в эту пустоту, когда небо над его темницей прояснилось, через решетку ворвался свет, щедро развернувшийся ослепительным экстравертным столпом. Средоточие света расщепило затененные элементы форм внутри в подобие мрачной гравюры и обнаружило не одну, а две фигуры, обе чем-то поглощенные.
Во-первых, сам старик, чья интроспекция была такой же частью тьмы там, как и все прочее. А во-вторых, маслянистый, массивно безобразный демон (Фабритинекс по имени), который словно был слеплен из пораженных проказой и скверно сформированных органов. Это был приставленный к старику мучитель. Поскольку он обнаруживал долю истины во всем и вся, демон был прислан ввергнуть его в непреходящее отчаяние. Старик знал, что его странное новое состояние не требует противоядия, а лишь смелости, но в поединках духа он не был силен, и, вкупе с темнотой, первоначально средства в распоряжении демона были весьма внушительны.
Свет разбудил старика.
– Ты – сама душа пыток, Фабритинекс, – сказал он, – раз держишь меня в таком заключении и не кормишь ничем, кроме дохлых землероек и водяных крыс. Но что бы ты ни пытался вытворять со мной, это только укрепит мою решимость вырваться из этого узилища и вновь обрести Святой Грааль. Так что корми меня чем хочешь, Фабритинекс, или вовсе ничем, ибо настало утро, и я выйду отсюда, верну моего коня и мои доспехи и вновь отправлюсь на поиски Грааля.
Старик громко забарабанил в дверь своей темницы. Отголоски его ударов были зловещими, но результат – незамедлительным. В замках заскрипели ключи. Демон, зная, что порученное ему дело не из легких – то есть ввергнуть в отчаяние душу, которая все больше училась прозревать истину во всем и вся, – захохотал так язвяще, как умел, и произнес:
После чего снова принялся грызть кость, которую отыскал в углу каморки, так как знал, что ее хруст неприятен старику. А к тому же он был голоден.
Надзиратель приюта, где был заточен старик, тоже был помешанным и твердо веровал, что приют на самом деле – Чистилище, а его обитатели – души, чьи дела остались незавершенными, и их готовят родиться заново.
Когда стражник подвел старика к двери Надзирателя, они оба услышали, что Надзиратель смеется чему-то своему, испуская лихорадочное хихиканье. Старик взглянул на стражника, ища объяснения. Стражник сказал:
– Наш возлюбленный Надзиратель очень любит читать плутовские романы.
Старик покачал головой, понятия не имея, что это за романы.
– Приключения в них представляют собой стимулирующую и познавательную историю Юдоли Скорби, – внушительно сказал стражник. – Надзиратель намерен устраивать еженедельные чтения для тех, кто тут находится. Стражник постучался. По ту сторону двери наступила внезапная и почти полная тишина. Хорошо зная привычки Надзирателя, он ввел старика в комнату.
– Заключенный, – сказал он.
Надзиратель, жевавший за чтением изюм, немедленно встал и сказал раздраженно:
– Пора тебе покинуть это заведение, старик. Бог потратил на тебя достаточно времени, и к этому сроку ты должен быть закончен.
– Заключенный потребовал, чтобы мы вернули его коня и доспехи, – сказал стражник.
– Не глупи, – сказал Надзиратель. – Его коня и доспехов у нас нет. И перестань называть его заключенным, он гость.
– Если сеньор, – сказал стражник, – старик он там или заключенный, тут гость, значит, согласно правилам, кто-то должен платить за его стол и кров.
– Нет, это уж слишком! – сказал Надзиратель. – Спорить по таким пустякам. Ну хорошо, в таком случае он мой гость, и за его стол и кров буду платить я.
– Следовательно, – сказал стражник, – нам всю плату следует получать от вас.
– А-ах! – вздохнул Надзиратель. – Моя жизнь – это пытка глупыми мелочами. Да, да, можешь получить плату от меня в конце месяца.
– Это самое вы сказали в прошлом месяце, и в позапрошлом, и в позапозапрошлом. Из чего выходит, что такого длинного месяца свет еще не видывал.
– Как, уже подошел этот срок! – сказал Надзиратель. – Ну, так Бога ради, в следующий раз напомни мне пораньше. Итак, старик, – продолжал он, – ты, бесспорно, пробыл весь положенный ребенку срок в этих дружеских стенах, и теперь, как завершенное создание Высочайшего, ты попросил разрешения отправиться в широкий мир. Давно, давно пора! Но здесь, в этом Промежуточном Доме, на этом мосту между Юдолью Скорби и Царством Вечного Блаженства, мы наблюдали все, что только можно наблюдать в человеческих типах и характерах. И хотя долг этого заведения завершить человека, прежде чем позволить ему вступить в равнодушный и беззаконный мир, мы, в том, что касается тебя, должны довериться длительным приготовлениям, которыми ты занимался здесь, наилучшим, дабы усладиться богатой и полезной жизнью. Когда ты покинешь эти стены и достигнешь следующего холма, ты родишься у своей матери и будешь взращен, как благочестивый католик, в великой стране, управляемой самым прославленным католическим монархом в истории. Течение твоей жизни будет впредь зависеть от твоего характера и приготовлений, которые ты успел сделать здесь, в Доме, именуемом «Чистилище».
– Сеньор, – сказал стражник, – следует указать, что заключенный проявлял много признаков помешательства.
– Это, – сказал Надзиратель, похихикивая, – ему в самый раз, учитывая место, где он будет рожден.
– Но, сеньор, – сказал стражник, – цель этого заведения – излечивать помешательства тех, кто в нем находится, прежде чем разрешить им войти в соприкосновение с миром снаружи.
– Если ты подразумеваешь, – сказал старик, – что состояние безумия – всего лишь возмущение души против грехов тела, то мне это видится именно так. И чтобы обеспечить путь моей жизни достойным концом, я отправлюсь на поиски Святого Грааля.
– Вот видишь, – сказал Надзиратель стражнику, – он уже выбрал достойное занятие, которое обеспечит ему духовный успех.
– На мой взгляд, – сказал стражник, – заключенному может прийтись в мире очень туго, ведь век странствующих рыцарей и поиски, в которые они отправлялись, кончился давным-давно.
– Каждому веку, – сказал старик, – требуются доблесть и мужество.
– Хорошо сказано, – согласился Надзиратель, – а потому убери с лица неодобрительное выражение, – приказал он стражнику, – а не то я умою твою рожу своими руками. Ну а теперь разреши нам, – обернулся он к старику, – сопроводить тебя до твоего исходного места, и да пребудет с тобой всегда Милосердие Господне.
И старик, попрощавшись с Надзирателем, был выпущен из приюта.
В первый день своего путешествия он ближе к вечеру оказался на широкой и пустынной равнине, пролегавшей между приютом и новой столицей, где, пока неведомо для него, ему предстояло испытать значительнейшую часть его приключений. Равнина выглядела жутковато безжизненной. Нигде не раздавалось ни звука, не было слышно криков птиц, обитателей кустов и папоротников, и на много миль вокруг не было видно ни единого селения.
Старик заключил, что это Богом забытое место должно быть Пустырем, возникшим из-за преступления, которое совершил самый злополучный рыцарь за всю историю рыцарства, Балин Проклятый, ранивший короля Пеллеса, потомка Иосифа Аримафейского и хранителя Святого Грааля, тем самым копьем, которое пронзило бок Иисуса, когда его распинали.
– Такое кощунственное надругательство над священной реликвией, – сказал старик, – не могло не спустить с цепи смерть и бедствия. А я тут без надлежащего рыцарского вооружения и прочих принадлежностей, и кто знает, какой бес или демон владеет этим местом.