– Тем не менее, – не отступал Сервантес, – я должен познакомиться с ним. Это будет полезно для правдивости того, что я пишу.
Педро вздохнул:
– И вот награда за мою честность?
– Ну, если это так затруднительно, так ты ведь можешь просто отдавать мне долю своих выигрышей.
Педро неодобрительно покачал головой.
– А я-то думал, что вы сама рассудительность, – сказал он и ухватил Сервантеса за локоть. – Вам его не найти. Он один только воздух и злокозненность. Придется вам подождать, пока он сам вас не найдет. Ну а тогда, – Педро назидательно покачал пальцем, – ваши беды будут умножаться, как мошкара по весне.
Старик
С личностью старика и обстоятельствами, приведшими к его помешательству, познакомят сугубо только вас нижеследующие стремительно доставленные абзацы.
Благодаря крови идальго и древности рода, полностью подтвержденным, он в молодые годы получил приличный чин в войсках императора Филиппа II и, отличаясь доблестью и умением биться, быстро возвысился. Он стал любимым воином императора, спасительным бальзамом от неугомонных полководцев, превращающих дворцовые залы в ристалища для разрешения своих завистливых свар. Из благосклонности император пожелал оказать ему милость и назначил в штаб герцога Альбы. Вот это его и сгубило, расстроило прежде здравый рассудок.
Во-первых, его новая должность никакого отношения к воинскому искусству не имела, а только к пресмыкательству – сноровке, которой он не обладал и не интересовался. Его растерянность еще усилило положенное ему ни с чем не сообразное большое жалованье, которое увеличивалось всякий раз, когда герцогу поручалось заняться очередными национальными неурядицами. Такая корыстная алчность ставила в тупик воспитанника ордена Калатравы, лучшей и старейшей военной академии страны. Измученному деньгами, с хрупкой парадной шпагой на боку, от которой в настоящем бою не было никакого толка, ему полагалось следить, чтобы его сапоги сияли, а также выглядеть готовым к услугам и быть послушным, как пес. Милость императора лишила его того образа жизни, который он предпочитал всем другим. Но за этими несообразностями последовало нечто куда более ужасающее: необходимость постоянно находиться при персоне герцога. Во время кампании против еретиков в Нидерландах герцог ловко уклонялся от встреч с силами противника и вел войну с мирными жителями, которым устроил кровавую баню. Казни подвергались целые селения. Ни в чем не повинных людей сжигали, вешали, душили, сажали на кол и обезглавливали. Урожай смерти сгребался в кучи на площадях и во дворах.
В капкане особых судов наш молодой офицер начал осознавать собственную вину: ведь распоряжения, которые герцог писал так быстро, а он затем доставлял по назначению – такие безобидные белые листы, – все содержали смерть, неумолимое приглашение к уходу в небытие. Он был при герцоге палачом. И по мере того как герцог все глубже входил в реку крови, молодой офицер обнаружил, что изнутри его все больше поглощает пустота. Сковавшее корни языка онемение росло, пока ему приходилось терпеть нескончаемые аресты по приказу герцога. И допросы, и вынесение приговоров, и казни. Он безмолвно присутствовал при обязательном осмотре, который герцог устраивал узникам каждый день. Казни следовали одна за другой, быстро и исчерпывающе, а он наблюдал – во исполнение приказа, – как ошеломленные головы срубались с залитых кровью плеч, и был свидетелем устрашающего, нарастающего возбуждения герцога по мере того, как смерть со стуком завершалась.
И вот это произошло. В один прекрасный день, стоя так, он внезапно услышал, как открываются ставни и двери в сознании герцога, и ясно увидел появление – подобно хитроумным фигуркам в швейцарских настенных часах и курантах – маленькой смертоносной машины на крепких колесах приказа о смерти.
Тут он начал прислушиваться к собственному сознанию, будто пощелкивания и быстрых шуршаний в мозгу герцога было теперь недостаточно. Почему он не делал ничего, чтобы воспрепятствовать этому жуткому продолжению августейше санкционированных убийств? Прислушавшись, он различил десяток голосов, нашептывающих недовольство и крамолу. Возможно, подумал он, герцог ищет очищения через убийства крамольников – он слышит те же мятежные голоса внутри себя. Но тогда почему герцог размещает эти голоса вовне себя, будто они исходят из уст его злополучных пленников? И на этот мысленный вопрос голос внутри него ответил: потому что герцог не способен уловить различие.
– А! – И он спросил себя: – Но, значит, я способен?
– Да, – сказал голос, – только это ничего не меняет.
– Однако, – возразил он, – есть же надежда.
– Ты говоришь так, – сказал голос, – будто уже помешался.
– По-моему, да, – сказал он, – потому что я был свидетелем сокрушающего количества смертей, не возразив ни словом. Конечно, я сумасшедший, если стою здесь и наблюдаю эти беспощадные жестокости, а не ищу средств помешать им.
– Тогда уйди, – сказал голос.
Так он и сделал, хотя произошло это помимо его воли. Его вызвали ко двору и опять благодаря близорукой милости императора вновь за верность и заслуги почтили новой горсткой титулов и доходов. И вот в этот-то особый момент его жизни, во время церемонии в покоях императора, он почувствовал, как в его сознании что-то щелкнуло, и сразу же к горлу подступила тошнота. Теперь император представился ему раскормленным и разодетым чудовищем, изъясняющимся цепочкой мелких, немыслимо чопорных пуканий. Безупречные манеры помогли ему совершить истинный подвиг доблести и ничего не сказать в присутствии этого монстра, а затем при первой возможности он отбыл в свои поместья.
Однако это было всего лишь начало необычайностей, открывавшихся только ему. Ему предстояло близко ознакомиться с популяциями окружавших его демонов, упырей и монстров. Демоны были заплечных дел мастерами из преисподней, искусными в загрязнении и замутнении ясности человеческой души. Упыри и монстры обычно оказывались несчастными духами, и он убедился, что почти все они были неграмотными и косноязычными. Но были еще и необычайности, которые труднее поддавались классифицированию. Он убедился, что прикосновение к коже того или иного человека обнаруживает истинное существо, скрытое под личиной, – метафизического узника, пришел он к выводу, заточенного в кукле из плоти. Он приобрел особую перцепцию, в частности, помогшую ему обнаружить гнусные масла и шестеренки в человекоубийственном механизме герцога. Однако к этому времени его родственники – или безупречно одетые шимпанзе, претендовавшие теперь на родство с ним, – обеспокоились его здоровьем и, опасаясь, как бы он не раздал свои богатства и земли крестьянам, отправили его в приют для умалишенных.
По пути в приют он размышлял о своем новом положении. Он знал, что его рассудок надломился. Воспоминания о знакомых лицах продолжали вспыхивать, но они превратились в символы предыдущего существования – такие, как маленькие языческие святилища по обочинам деревенских дорог. Теперь главным для него стало другое: решимость искупить свою злосчастную жизнь, отправившись на поиски рыцарских подвигов.
Но когда он оказался под замком в приюте, возникла неясность, как приступить к выполнению этого намерения. Именно в своей темнице он столкнулся с самыми глубокими и более тревожными аспектами своей – а возможно, и чьей угодно, – натуры. Он обнаружил, что рассыпан, как некий мистический архипелаг, на отдельные островки и рифы какого-то былого единства, в новом океане неизмеренной и нереализованной личности. Он установил, что не был самим собой много, много раз. А потому ему даже еще неотложнее требовалась миссия, чтобы наконец-то собрать воедино того, кем он со временем станет.
Принятие этого решения требовало времени, и куда больше, чем он сознавал. Ему предстояло оставаться в приюте двадцать лет.
Вот после истечения этого периода времени, именно в этот момент его жизни мы теперь и вторгнемся.