— Мама, ты же сама знаешь, во всякой игре есть свои шулера и лохи.
Чепа трясло. Co стороны могло показаться, будто он негодующе спорит с матерью, обращая шаткую логику Бетти против нее самой, но истинной причиной вспышки негодования был страх за ее жизнь.
— Да уж наверное, спасибо, что напомнил, — процедила она. Но слова Чепа не испортили ей настроения. Она по-прежнему улыбалась. — Я в «Счастливой долине» была, поверишь?
В памяти Чепа хранилось столько отчетливых воспоминаний обо всех их с матерью разговорах по душам в «Счастливой долине», что при одном упоминании этого места он смягчился. Однако, насколько знал Чеп, мать никогда не играла в будни и тем более не говорила о скачках в таком тоне. Сегодня же она словно бы похвалялась.
— Ты выиграла, — заключил Чеп. И больше ничего не добавил, даже не сформулировал то, что пришло ему на ум, но его недоношенная мысль представляла собой что-то вроде «Когда только она проигрывала?».
— Разве я тебе не говорила — я же везучая?
Очередная широкая улыбка преобразила ее лицо, придавая Бетти сходство с лукаво щурящимся гномом: мешки под глазами поползли к вискам, черты исказились, точно после карикатурной хирургической подтяжки.
Дело даже не в том, что она набралась храбрости рисковать крупными суммами — а суммы, должно быть, крупные, иначе она, обычно столь опасливая в игре, не торжествовала бы теперь… — и откуда у нее вообще деньги?
Тут Чеп вспомнил. «Вашей матери я уже вручил такой же». Пятьдесят тысяч гонконгских долларов. Значит, чек, которым ее подмаслил Хун, она уже обратила в наличные и пустила на тотализатор.
— А завтра, наверное, двину в Ша Тинь, если настроение будет.
У дверей кабинета с сурово-вопрошающим видом дожидалась Мэйпин. Глаза у нее вечно менялись: бывали дни, когда их вообще не было заметно на лице, порой они были маленькими, темными, лукавыми; но сегодняшние глаза Мэйпин, пылающие нешуточной тревогой, поразили Чепа в самое сердце. Ей нужен был ответ. Пытаясь протиснуться мимо нее, Чеп пробормотал:
— Мне нужно заняться бухгалтерией.
В этот миг он испытывал только одно чувство — страх. Ему хотелось спрятаться. Но она поверила его отговорке.
— Мисс Лю? — окликнул он и, едва успев это произнести, услышал, как стул мисс Лю с грохотом отодвигается, и увидел саму секретаршу в дверях. Охваченный обычным своим ужасом перед импровизациями, Чеп растерялся и, панически придумывая, какое бы распоряжение отдать, вспомнил разговор насчет флага и непонятного отсутствия мистера By; тут у Чепа перед глазами возник список пропавших без вести в полицейском участке и среди них — имя мистера By.
— А что, мистер By так и не вышел на работу?
— Не вышел.
— Как зовут мистера By?
— Фрэнк зовут.
— Пожалуйста, мисс Лю, скажите мне его полное имя, включая китайское.
— Сейчас, только посмотрю.
Чеп заметил, что Мэйпин не стронулась с места.
— Видите, как я занят?
Мэйпин опустила глаза, но не отступила ни на шаг. Китайцы не любят открытых конфликтов, редко находят слова для возражений — но бывают весьма упрямы.
— У меня полно забот, — заявил Чеп. — Мать опять играет на скачках.
Он попытался произнести это с такой интонацией, словно речь шла о большой беде.
— Вы видели мистера Хуна?
Чепа опечалило, что, глубоко презирая этого типа, ненавидя его за агрессивное хамство, даже подозревая в убийстве, она все же именовала его мистером. Но, возможно, это проявление одной из основных черт китайцев — их умения выхолащивать некоторые слова, лишать их истинного смысла.
— Видел вчера. Был у него на квартире, — ответил Чеп. — Об этом-то я и хочу вам рассказать, когда у меня будет свободная минутка.
Мэйпин уставилась на него, словно пытаясь высмотреть в его глазах надежду, хоть какой-то добрый знак, хоть что-то светлое; она слегка вытягивала шею, будто заглядывая через забор, смотрела все пристальнее, все проницательнее.
— Все будет хорошо, — сказал Чеп.
Но думал он в этот момент совсем не о Хуне и не об его квартире. После той квартиры и красноречивых перемен в ее обстановке судьба А Фу представлялась ему в самых мрачных красках. Покамест этого было нельзя говорить Мэйпин, но мысленно он произнес: «Пусть А Фу уже нет, не волнуйся — у тебя есть я. И, может быть, А Фу все-таки жива».
Мисс Лю, высунувшись в дверь, сообщила:
— Фрэнсис Мао Юн By. Нет, А Фу больше нет.
— Что случилось? — спросила Мэйпин, заметив, как он изменился в лице.
— Ничего, — ответил Чеп, а сам подумал: «Все». И впервые с тех пор, как услышал убийственное сообщение Хуна о Венделле, почувствовал, что в словах китайца, возможно, есть какая-то доля истины.
В этот миг Мэйпин уверилась в своих худших предчувствиях насчет судьбы А Фу. Чеп понял это по тому, как ссутулились ее хрупкие плечи, когда она побрела назад в цех.
Вместо того чтобы съесть ланч в кабинете, прямо за письменным столом, Чеп отправился в «Киску» и засел там, спасаясь от Мэйпин. Прихлебывал пиво, пытался читать «Саут Чайна морнинг пост». Практически всю первую полосу занимали новости на тему Сдачи по-китайски. Чеп выпил еще немного и, увидев фото очаровательной женщины с лисьей мордочкой, заинтересовался подписью к нему: узнать бы ее имя или национальность, разгадать, почему она его так привлекает… — и прочел: «В красоте всегда есть изъян» [22].
— Это еще что за чушь?
Его раздосадовало, что самое пустяковое желание невозможно выполнить: ведь ему просто хотелось узнать имя женщины, только и всего.
Отшвырнув газету, Чеп привалился спиной к стенке кабинки, отдавшись во власть оглушительной музыки, сосредоточившись на танцовщицах. И с новой остротой почувствовал, что его жизнь превратилась в хаос. Он и раньше иногда посещал «Киску» в середине рабочего дня, но когда это ему случалось сидеть и смотреть на обнаженных до пояса филиппинок, даже не вспоминая, который час?
Чеп вытянул шею, чтобы подглядеть в зеркало за Венделлом, который, морща лоб, смотрел по телевизору скачки.
Из-за спины Чепа мама-сан проговорила:
— Вы очень похожи на вашего отца.
Эта фраза окончательно ввергла его в отчаяние.
Среди танцовщиц он узнал Бэби. Танцевала она плохо, улыбалась зеркалам, пошатывалась на высоких каблуках. Тело у нее было великолепное — пышная грудь, стройные ноги, нежное, какое-то щенячье лицо, придающее ей вид доверчивой простушки. Чеп вспомнил, как Бэби стояла на четвереньках на ковре в «синем отеле», улыбаясь ему через плечо, и говорила: «Давай-давай делать сенят».
Когда музыка отзвучала, Бэби подсела к Чепу. Она была уже в платье.
— Мое платье новое нравится? — спросила она. — Это мой лучший цвет.
Рассмотреть платье в темной кабинке было совершенно невозможно. Чеп прикоснулся к шелковистой материи — синтетика китайского производства — и поинтересовался:
— Что за цвет?
— Висневый.
— А, да, конечно, — пробурчал Чеп, не выпуская из пальцев мягкого рукава, размышляя о стране, где сшили это платье. — Что вы будете делать через год, когда власть перейдет к китайцам?
— Мы, пилиппинцы, может быть, просто уедем, домой назад.
Бэби решила, что под словом «вы» он подразумевает всех выходцев с Филиппин, которые проживают в Гонконге.
— Вам там нравится?
— Конечно, я там ненавижу, — улыбнулась Бэби своей восхитительной белозубой улыбкой. — Пилиппины — одно дерьмо.
— Почему вы так говорите?
Как же здорово, думал Чеп, посреди рабочего дня попивать пиво в полутемном баре и молоть чушь, зная, что собеседница не будет судить тебя строго.
— Потому что это моя родина, — пояснила Бэби. — Но другим нравится. Иностранцам нравится. Вам будет нравиться.
— Охотно бы там побывал.
Чеп предался праздным грезам: выдумал себе целую новую жизнь, вообразил план действий — от приезда на Филиппины и знакомства с какой-нибудь девушкой наподобие Бэби до обзаведения детьми и, возможно, собственным делом. На этом пункте его обуяло смутное беспокойство — то ли из-за детей, то ли из-за всего, что он наслушался про Филиппины: страна опасная, беспорядки, собак едят… Более-менее реалистично Чеп мог представить себе только одно: как сидит в каком-нибудь баре Манилы и занимается тем же, чем и сейчас, — пьет пиво и болтает чушь в обществе хорошенькой девушки.
22
Фрэнсис Бэкон. «О красоте».