— Гектор! Если ты воин — выходи на бой!
Не таков был Гектор, чтобы прятаться за щитами своих гоплитов. Вышел сразу же...
О, видел бы ты эту схватку, Профоенор! Никогда мне такой видеть не доводилось. Это был бой поистине равных, никто не мог бы сразу предсказать, чем он закончится.
Притихшие смотрели на эту схватку и наши, и троянские ряды. И даже после того, как Ахилл подпрыгнул по той науке, что получил у кентавров, и снова, как в их первом бою, снес гребень со шлема Гектора, никто у нас уже не стал кричать про "троянского петушка, лишившегося гребешка", ибо даже мужество врага, если этот враг такой, как Гектор, заслуживает уважения. Нет ничего проще, чем бросить пригоршню грязи во льва, если сам ты укрыт за стеной и недоступен для его зубов, но какой настоящий мужчина станет себя тешить таким бесславным поступком?
Уже щиты были разбиты вдребезги. Оба отбросили их и сошлись на одних мечах. Искры, высекаемые мечами, звон, земной прах, вьющийся столбом!.. Ты бы видел, ты бы только видел!..
И вдруг притихли все у нас. Знаешь, бывает такая тишина, которая оглушительнее грома. Такая же тишина нависла над нашими рядами, ибо мы вдруг увидели, как, оступившись о какой-то камень, упал навзничь Ахилл...
Думаешь, Гектор кинулся его добивать? Нет, не зря он считался благороднейшим из воинов, этот Гектор! И хотя троянцы шумели: "Изруби его, Гектор! Добей его!", — он отступил на шаг, дал Ахиллу время вскочить на ноги и лишь затем крикнул:
— Защищайся!
"Молодец Гектор!", "Сохрани его Зевс!" — прошлось уже по нашим рядам.
И опять схватка! Такая яростная, что, будь они оба из камня, эти камни искрошились бы уже давно. Но не из камня были они, а, видно, из чего—то, что крепче любого на свете камня...
Все-таки Ахилл был сильнее. Было видно, что Гектор устал, он все реже наносил свои удары и теперь отступал под натиском нашего царевича.
Последний, самый сокрушительный удар Ахилла был столь быстр, что никто его не успел заметить, все лишь услышали звон меча, ударившего по железному нагруднику и увидели, как вслед затем Гектор, уронив свой меч, упал. Он попытался было приподняться на локтях, но сил на это у него недостало, и троянец снова, бессильный, обрушился наземь.
Ахилл стоял над ним с занесенным мечом, но затем, опустив меч, отступил назад. И никто из наших рядов теперь уже не стал ему кричать: "Добей его, Ахилл!" Лишь перешептывались: "Кровь!.." — "Смотрите, у него кровь!.."
В самом деле, кровь пенилась на губах у Гектора. Доспехи не прорвал меч Ахилла, но удал был столь страшен, что сокрушил что-то у Гектора внутри...
Впрочем, нет — одинокий крик: "Добей его!" — все-таки донесся откуда-то сзади. Это кричал Менелай.
Поскольку Ахилл в ответ на это не шелохнулся, Менелай устремился к месту схватки с обнаженным мечом и было уже занес его над поверженным Гектором...
Нанести удар ему, однако, не удалось. Ахилл отвел его руку и затем, прикрывая Гектора своим мечом, сказал:
— Ты — царь, Менелай! Так не уподобляйся же шакалу! Если так жаждешь схватки — можешь сразиться со мной.
Нет, отваги сразиться с Ахиллом не нашлось даже у ослепленного яростью Менелая. Лишь молнии метнул глазами — но отступил.
Только после того, как троянские эфебы, решившиеся выйти из строя, унесли Гектора и за ними сомкнулись щиты гоплитов, Ахилл, обернувшись, крикнул:
— Вперед, мои мирмидонцы! Покажите себя!
Это был, клянусь, лучший наш бой! Видя впереди себя неустрашимых мирмидонцев, каждый из нас забыл о страхе смерти. Ибо впереди, заражая нас храбростью, шли бесстрашные мирмидонцы! И впереди них был Ахилл! И снова этот клич раздавался над нашими рядами: "С нами Ахилл!"
И это был лучший бой Аякса! Ах, скольких, скольких он сокрушил своей палицей!
И лучший бой Одиссея!
И для Менелая, хоть, наверно, и затаил он обиду на Ахилла, это был, я уверен, лучший его бой!
Но и для троянцев это был час их величайшей доблести. Как стена, стояли они, и, казалось, нет таких сил, чтобы эту стену сокрушить. Даже Аяксова палица до поры тут была бессильна.
Однако и самая несокрушимая, казалось бы стена, если по ней неутомимо бить тараном, рано или поздно дает трещины и обрушивается наконец. Так же и троянцы: еще миг назад они казались такою недоступной стеной, но вот хрустнуло в ней что-то, надломилось, побежали трещины...
Еще один наш натиск — и ничего не осталось от этой стены! Неудержимо хлынули троянцы в распахнувшиеся ворота своего города, оставив на поле тела убитых.
Если бы ворота вовремя не захлопнулись — уверен, мы в тот же день взяли бы Трою, Профоенор, в тот же день!..
Нет, не взяли мы ее тогда!.. Но победа была полная, сокрушительная для троянцев!
Пока они не опомнились, Ахилл, чтобы закрепить эту победу, приказал спешно принести колья и возвести новый частокол, уже здесь, почти перед самыми стенами Трои, и сюда же передвинуть наш лагерь. Теперь завоеванная нами территория простиралась почти до самых троянских стен, всего какие-нибудь три стадии уже отделяли нас от осажденного города.
Быстро соорудив частокол, мы начали переносить тела наших павших и складывать для них костры.
Велики были наши потери! Но особенно велики они были у мирмидонцев — вступало их в бой пятьдесят, и всего лишь двадцать вышло из боя. Но не рыдали они по своим павшим, — таковы уж они, эти мирмидонцы; и по лицам их было видно, что, если надо, они по первому приказанию своего Ахилла хоть сейчас же без колебаний двинулись бы в бой.
Наши костры уже заполыхали, но перед новым частоколом в несметном числе оставались тела троянцев. Ахилл, не дожидаясь приказа Агамемнона, повелел и их переносить за частокол и складывать новые костры, теперь уже для них.
Агамемнон попытался было воспротивиться. Он желал оставить эти тела на съедение диким псам, уже завывавшим поодаль.
Впервые никто из наших воинов не подчинился верховному царю. Троянцы своим мужеством доказали, что заслуживают воинских почестей.
— Почтенные, — обратился Клеон к слепцам, — вы сами, я знаю, когда-то были воинами. Как там у нас в таких случаях говорят?
Песнь была ему ответом:
Славя героев своих, павших
в сраженье с врагами,
Если глумимся над прахом погибших врагов, —
Павших своих замараем навеки бесславьем:
Только шакалы и трусы
храбрость чужую не чтят! —
на два голоса пропели они.
— Да! — сказал Клеон. — Если и не ответили так своему царю наши воины, то думали все, будь уверен, именно так.
Заполыхали новые костры — теперь уже обращавшие в пепел тела троянцев. И, летя по ветру, смешивался их пепел с пеплом наших воинов. Ибо и данайцы, и троянцы, и даже дикие кентавры — все в конце концов обращаются в одно и то же, всех нас когда-то уравнивает смерть и погребальный огонь...
Говорят, звезды — это на самом деле далекие костры, которые Нюкта, богиня Ночи, зажигает по нашим павшим. Если так — то много, много новых звезд должно было зажечься на небе в ту ночь. Ибо десятки огромных костров обращали в пепел тела тысячи наших воинов. А поодаль сложили такие же костры для павших троянцев, и было таких костров более двухсот.
— Ты хотел, чтобы нынче отправилось к Аиду две тысячи троянцев, — сказал Ахилл подошедшему к нему Агамемнону. — Ты видишь — их больше, чем две тысячи. Значит, исполнил я свое слово.
— О, да, это свое слово ты исполнил, — вынужден был признать царь.
— И с Гектором я дрался, как ты хотел. Ты видел — он не мог подняться, его унесли, и нескоро он еще встанет на ноги. Надеюсь, ты не станешь возражать, что и это слово мною исполнено?
— Да, мой мальчик, — признал Агамемнон, — ты дрался отлично и отделал его вправду на славу. Правда, ты мог бы сегодня вовсе прикончить его или хотя бы не помешать сделать это моему брату Менелаю...