— А кто же еще? — Заметив испуг алькальда, Раваго усмехнулся. — Вы хотите, чтобы я поверил, что эта женщина допустит к себе какого-нибудь никому не известного человека, мелкую сошку? Давайте без дураков! Вас она знает, а также ей известно, какую ответственную должность вы занимаете. Я уверен, что лучше вас с этой задачей никто не справится.
Хоакин отрицательно покачал головой. Он считал, что заняться Подобным делом ему самому было бы безумием.
— Как вы прекрасно знаете, я священнослужитель, а потому никогда не одобрял любовных интрижек, хотя в нашем обществе и считается, что ухаживание за женщиной — всего лишь невинная игра, не влекущая за собой никаких последствий, то есть при этом речь идет о платонических чувствах. Однако, по моему мнению, вопреки внешней невинности ухаживание за женщиной может привести к прелюбодеянию, а это уже аморально.
— Так почему же вы настаиваете, чтобы я этим занялся?
— Пути добродетели — не всегда прямые. Порою приходится пойти и по какой-нибудь извилистой тропинке — если только она ведет к благой цели. А цель, которую мы себе ставим, вполне оправдывает то, что я вам предлагаю.
— Я в этом не уверен! — Тревелесу не хотелось впутываться в подобную историю, но он никак не мог придумать подходящую отговорку. — И я считаю, что нет необходимости прибегать к таким крайностям… Я… я попросту отказываюсь этим заниматься!
— Это была ваша идея, и, если мы хотим сохранить все в тайне и добиться положительных результатов, лучше вас кандидатуры нет.
— А я вам говорю, что не буду этим заниматься! Подыщите кого-нибудь еще, кто подойдет для выполнения этой задачи лучше, чем я.
Однако, когда Раваго принимал какое-то решение, переубедить его было уже невозможно.
— Алькальд Тревелес! — Голос священника теперь звучал торжественно. — Мы с вами говорим не о каком-нибудь мелком деле. Благодаря вашим усилиям — которые, как я понимаю, сейчас вам кажутся непомерными, — мы раздобудем доказательства связи Кина с масонами и его причастности к взрывам во дворце Монклоа и к другим преступлениям — в том числе и к самому последнему, по поводу которого мы сегодня с вами и встретились. И тогда не только я, но и сам монарх будет перед вами в долгу. Мы вознаградим вас с такой щедростью, что вы сразу же позабудете о своих нынешних сомнениях. Думаю, дальнейшие рассуждения по этому поводу излишни. Можете на меня положиться, Тревелес.
Хоакин посмотрел на священника с явным недовольством. Поразмыслив в течение нескольких минут, он так и не сумел найти убедительный повод для отказа.
— Ну ладно. Я это сделаю! Однако прошу вас никогда никому не рассказывать о том, что я домогался супруги посла, чтобы использовать ее в своих целях.
— Даю вам слово. А еще примите мое благословение и глубочайшую благодарность. А как вы собираетесь завоевать эту женщину?
— Каждый день после обеда она проезжает в своей карете по району Прадо-де-лос-Реколетос. Мне нужно лишь встретить ее там и начать за ней ухаживать.
— Ну так займитесь этим как можно скорее — и держите меня в курсе!
На коленях у графини де Бенавенте спал малюсенький человечек, появившийся на свет после долгих и трудных родов.
Лицо Фаустины выражало одновременно и крайнюю усталость, и счастье. Свою новорожденную дочку — с темными волосиками, совсем крошечную — она назвала Марией Хосефой. Это был первый родной ребенок графа и графини де Бенавенте — а еще и большое утешение после всех несчастий, которые за последнее время обрушились на их семью.
Несколько стоявших в комнате букетов цветов наполняли все помещение приятным ароматом, еще больше усиливая охватившее графиню ощущение спокойного счастья. Примерно то же испытывали ее муж — судя по его глуповатой улыбке — и Беатрис, которая, едва узнав о радостной новости, немедленно примчалась в дом графа и теперь, лежа рядом с Фаустиной, наблюдала за ребенком, представляя в такой же ситуации себя.
— Мама, она просто прелесть! — Беатрис нежно погладила головку новорожденной.
Фаустине нечасто доводилось видеть на лице Беатрис такое восторженное выражение, как сейчас. Ничто в ней теперь даже не напоминало о том, что не так давно Беатрис вполне можно было назвать «ходячей трагедией».
— Мария Хосефа, позволь познакомить тебя с твоей старшей сестрой Беатрис.
Девочка открыла глаза и, словно понимая, о чем ей говорят, посмотрела в сторону своей сестрички.
Беатрис ответила на этот знак внимания благодарной улыбкой.
— Она такая милая!
В этот день графиню де Бенавенте приходили поздравлять многие ее Друзья и знакомые, однако к этому часу все они уже ушли, и в комнате кроме Фаустины, ее мужа и Беатрис находилась лишь лучшая подруга их семьи — Мария Эмилия Сальвадорес.
Беатрис решила воспользоваться ситуацией, чтобы возвестить еще об одной сногсшибательной новости.
— Трудно даже представить себе более подходящий момент для того, чтобы сообщить вам об этом.
Она поднялась с кровати и, подойдя к дивану, небрежно плюхнулась на него.
— Я беременна!
Эта и впрямь поразительная новость — если вспомнить о тех драматических событиях, которыми закончилось весьма недолгое замужество Беатрис, — произвела на присутствующих ошеломляющее впечатление. Мария Эмилия первой пришла в себя и, присев на диван рядом с Беатрис, обняла ее.
— Это замечательно! — Мария Эмилия взволнованно погладила руку Беатрис. — А ты… уверена? — Она мысленно прикинула, сколько прошло времени с момента свадьбы. — Ты вышла замуж всего лишь месяц назад, и если вспомнить о том, что произошло…
— Этот ребенок — не его. — Когда Беатрис произносила эти слова, благодушное выражение ее лица совершенно не изменилось. — Это ребенок Браулио!
— Не может быть… — Фаустина от такого откровения приемной дочери почувствовала и смущение, и горечь — горечь оттого, что дочь ее обманула.
— Браулио? — Мария Эмилия настолько смутилась от этой поразительной новости, что даже не знала, как на нее реагировать.
В дверь кто-то постучал.
— Кто там стучит — войдите! — громко произнес граф де Бенавенте, и все три женщины тут же посмотрели на него. Они были недовольны тем, что прервался столь важный разговор.
В комнату, широко улыбаясь, вошел капеллан графа и графини де Бенавенте — отец Парехас.
— Я могу познакомиться с самой юной из моих прихожанок? — спросил он, не подозревая о той напряженности, которая возникла среди присутствующих. Отец Парехас вел себя очень раскованно, а его лицо светилось самой что ни на есть доброжелательной улыбкой.
Этот священник, славившийся добродушием и мудрыми пасторскими советами, в свое время очень понравился графу и графине де Бенавенте и вот уже десять лет являлся их духовным наставником. Он подошел к новорожденной и благословил ее, а затем — с разрешения матери — два раза поцеловал ее в лобик.
— Милосердие Господне снизошло на этот дом и всех его обитателей, — сказал он и развел руки, изобразив крест.
Затем отец Парехас окинул взглядом всех присутствующих, удивляясь воцарившемуся напряженному молчанию. Заметив Беатрис, он подумал, что недавно происшедшая с ней трагедия, по-видимому, и является причиной этой напряженности. А еще он вспомнил, что графиня де Бенавенте еще до гибели герцога де Льянеса просила его, отца Парехаса, утешить растревоженную душу Беатрис. Подойдя к дивану, он сел справа от девушки.
— Как ты себя чувствуешь, дочь моя?
Беатрис никогда не нравился этот священник.
— Замечательно, — ответила она и вызывающе подмигнула отцу Парехасу. — Я вообще-то беременна… — Пауза, которую она сделала после этих слов, заставила Фаустину, Франсиско и Марию Эмилию напрячься: они все трое мысленно взмолились Богу, чтобы Беатрис не проболталась, от кого она беременна. —.. благими стараниями моего незабвенного мужа — ныне уже покойного.
Мария Эмилия улыбнулась, услышав столь дерзкое заявление.
Фаустина с упреком посмотрела на Беатрис и попросила ее быть более осторожной в выражениях.