Джей подошел к плите, на которой в глубокой сковороде шипело масло. Он нарезал вынутые из холодильника грибы, красный лук и зеленый перец. Крохотные поджаристые кусочки ветчины уже томились на сковороде. «О нет! Господи, — подумала Софи, — это же денверский омлет. Денверский омлет был коньком Джея, и он готовил его, бывало, для Софи в их медовый месяц именно здесь, в морском домике.
Как он смеет? Она ведь обожает денверский омлет, и он это знает.
Неделя, проведенная здесь с ним, была, наверное, самым счастливым временем за всю ее жизнь. Тогда ей казалось, что жизнь уже не может подарить ей ничего более восхитительного, чем будущее, которое предстояло провести с мужчиной, вызывавшим в ней восторг и трепет. В душе Джей Бэбкок был авантюристом, но при этом его положение в семейном деле оставалось надежным. А к тому же он умел готовить. Что касается ее самой, то она добилась того, что получила квалификацию педагога для работы с «проблемными» детьми. Жизнь казалась светлой и многообещающей, как восход солнца в ясный день.
Неотразимый аромат нарезанных кубиками лука и перца, поджаривающихся в шипящем масле, защекотал ноздри. Все ее чувства обострились, пока она наблюдала, как Джей взбивает вилкой яйца и выливает пенящуюся смесь на сковороду. Рот начал наполняться слюной от предвкушения. Да, это заговор. Казалось бы, горькие воспоминания должны были убить в ней всякий аппетит, но странным образом именно хорошее припоминалось теперь живее, чем плохое, былое счастье затмевало сердечную боль. И к тому времени, когда Джей вывалил на блюдо гигантский омлет и, обложив его коричневатыми колечками жареного лука, превратил в подобие золотистого воздушного облака, голод одержал окончательную победу.
— Ну ладно, позавтракаем, — сказала Софи. — В конце концов, это не так уж и долго — поесть омлет. Может, и Блейз к тому времени будет готов ехать.
Рядом с кухней на маленькой солнечной веранде был устроен изящный уголок для завтраков, который всегда приводил на ум слово «бельведер». Широкие окна смотрели на песчаные дюны и аллеи, растущих за ними деревьев, а стены из сучковатых сосновых досок были увиты душистыми ползучими растениями. В этом уголке Софи всегда чувствовала особое единение с природой — кобальтовой синью моря и белым пляжным песком. Джей принес тарелку с омлетом и поставил ее на одну из двух пластиковых салфеток в форме гигантских подсолнухов, лежавших на деревенском столе.
— Скажи, если мне изменит чувство меры, — сказал он, услужливо подвигая ей стул.
Она села на другой и улыбнулась Джею:
— Ты имеешь в виду омлет?
— А что же еще? — Джей снова пошел на кухню — за своей тарелкой и кофе. Когда минуту спустя он вернулся с нагруженным подносом, оказалось, что он вспомнил о правилах поведения за столом — на нем была рубашка. Чуть раньше, проходя через гостиную, Софи уже видела эту старую темно-бордовую рубашку-поло, висевшую на спинке стула. Она была точь-в-точь такой, какую Джей носил, когда они были женаты. Теперь, заметив то, чего не заметила раньше, Софи тихо ахнула от удивления: верхняя пуговица была вырвана с мясом, и Софи точно вспомнила, когда и как это случилось.
— Что-то не так? — спросил Джей.
Увидев выражение ее лица, он положил обратно на тарелку полную вилку омлета, не донеся ее до рта.
— Твоя рубашка… — Софи инстинктивно протянула руку и дотронулась до разорванной застежки. Мгновенное узнавание словно током ударило по кончикам пальцев. Она не могла на ощупь определить, была ли это именно та рубашка, но чувствовала, что это она.
— Джей, ты помнишь, как это случилось? Помнишь?
Он потянулся к сахарнице, и Софи заставила себя отдернуть руку. Казалось, не слыша вопроса, Джей положил себе в чашку полную чайную ложку сахара, потом еще одну.
Сейчас он действует левой рукой.
Софи уже было решила, что он ей так и не ответит, но тут Джей опустил ложку на блюдце и, даже не взглянув на разорванную рубашку, вперил взор в Софи, буквально просверливая ее насквозь.
— Да, я помню. Мы играли — дурачились — и твои волосы намотались на пуговицу. Мы не смогли найти ножниц, и поэтому я просто вырвал эту пуговицу с мясом.
Софи кивнула, но ничего не сказала. Во рту у нее пересохло, и губы, казалось, онемели, прилипнув к зубам. Джей снова взял ложку и медленно постукивал ею по столу.
— Я ничего не перепутал? — спросил он.
Софи не осознавала, что проверяет его, но это действительно было похоже на тест.
— Да, именно так все и было, — выдавила она, наконец. — Ты стащил мою ракушку-талисман, и я хотела отнять ее у тебя.
Джей печально улыбнулся:
— Эй, не надо делать из меня плохого мальчика. Я пытался спасти твои «златые кудри», но ты, в конце концов, заставила меня отхватить клок, — признал он. — Только так оказалось возможным извлечь оттуда эту чертову пуговицу.
Увидев, что Софи продолжает сидеть, молча, уставившись на него, Джей перестал постукивать ложкой.
— Что такое? Ты же сказала, что я ничего не перепутал.
— Не перепутал. Дело в кофе.
Джей перевел взгляд на свою чашку.
— Ты не пьешь кофе с сахаром, — сказала Софи. — Ты всегда терпеть не мог сладкий кофе и говорил, что он напоминает черную патоку.
— Господи Иисусе. — Джей покачал головой, голос его звучал жестко.
Казалось, он сердится, и Софи поняла почему: она бросила ему вызов. Пришлось. Разумеется, она отдавала себе отчет в том, что рискует. Но ей необходимо было знать, во что она втягивается и с кем. Вопросы, роившиеся в голове, не давали покоя. Они были болезненными. И она должна была получить ответы на них.
Софи ждала, но Джей не сделал ни малейшей попытки что-либо объяснить. Улыбка Софи становилась все печальнее по мере того, как она осознавала, что делает с Джеем. У него были основания сердиться. Неужели она собирается вечно испытывать его? До конца жизни? Нужно остановиться.
Софи отодвинула стул, встала и направилась в кухню, впрочем, едва ли осознавая, куда идет. Единственное, что она понимала, так это то, что не может есть, хотя в животе у нее урчало так громко, что, должно быть, и Джей это слышал.
Здесь, в морском домике, хранилась еще одна ее коллекция — коллекция ракушек. Подойдя к шкафу, в котором она помещалась, Софи замешкалась. Антикварный шкаф красного дерева, находившийся в дальнем углу L-образной гостиной, был битком набит сокровищами, которые они— она, Джей и Блейз — собрали на берегу в те дни, когда жили здесь втроем. Вклад Джея в коллекцию, вероятно, был призван выразить его ироническое отношение к ее страсти. Блейз — совсем другое дело. Он был таким же барахольщиком, как Софи.
— Софи, если человек достаточно голоден, он способен есть все, что угодно: грязь, ил, дерьмо… насекомые — это уже деликатес.
Джей подошел и встал позади нее. Длинная в это время суток тень упала на антикварный шкаф и стену над ним, Софи показалось, что ее накрыла темнота.
— Тебя морили голодом в тюрьме? — спросила она.
Ей хотелось, чтобы сейчас он объяснил ей только это. Софи видела результаты исследований и была почти готова поверить в них. Но оставалось и ощущение, будто она вот-вот должна шагнуть с обрыва в пропасть, и ей нужно было знать, что в этот момент Джей окажется рядом и на сей раз поймает ее. Если бы только он мог все объяснить и избавить ее от сомнений, убедить в том, что он — действительно Джей. Она так хотела этого. Господи, так хотела!
Пожалуйста, мысленно взмолилась она, заставь меня поверить.
— Нас кормили два раза в неделю какой-то жидкой кашей, но время от времени давали пакетики с сахаром. Меня некоторое время держали в камере вместе с еще двумя заключенными. В конце концов, оба они умерли, но я не сообщал об этом охранникам несколько дней. Я забирал их сахар. И это спасло мне жизнь.
Неудивительно, что он не хочет говорить о том, что пережил в тюрьме. Это было ужаснее, чем Софи могла себе представить. Сколько же еще случилось с ним такого, о чем он не хочет не только говорить, но и вспоминать!