Хмельницкий положил в карман пакетик с часами, а примятый конверт расправил ладонью, положил в папку и пошел к наркому. Адъютант в приемной вытянулся в струнку и отдал честь: знали, Хмельницкий не любит, когда его не приветствуют, как положено. Кроме того, что Хмельницкий генерал, он еще и старый друг наркома, это тоже надо учитывать. Шепнет Ворошилову, и все! Может, что-нибудь хорошее, а может, совсем наоборот… В таком вопросе лучше уж перестараться…
— Разрешите, Климент Ефремович? Здравия желаю! Климент Ефремович, сегодня почтой пришел пакет, а в нем вот это… — Генерал положил перед Ворошиловым золотые часы, достал из папки конверт и положил рядом. — Прикажете вскрыть?
Ворошилов молча кивнул, а сам стал внимательно рассматривать часы.
— Тысевич… Тысевич… — бормотал он, уловив что-то знакомое в фамилии. — А-а!
Нарком вспомнил холодный мартовский день, когда был с инспекцией в Орловском бронетанковом училище и этот Тысевич снайперски попал в бочки, которые он велел поставить метрах в трехстах от танка. Но почему вернули часы? Такой хлопец славный, этот Тысевич…
Генерал протянул наркому белый листок.
Наркому обороны СССР, маршалу СССР товарищу Клименту Ефремовичу Ворошилову.
Товарищ маршал! Пишет Вам бывший курсант Орловского училища бронетанковых войск Петр Тысевич. Вы были у нас в училище в марте этого года. Товарищ маршал, вспомните, пожалуйста, как Вы подарили мне свои часы за снайперскую стрельбу из танка на танкодроме, когда я попал первым выстрелом в бочки. Я совсем не хвастаюсь, а просто хочу, чтобы Вы обязательно вспомнили. Так вот, товарищ маршал, меня из училища отчислили в апреле, через месяц после того как Вы подарили мне часы. Часы я не отдал, хотя бригкомиссар товарищ Бекасов и хотел их забрать, спасибо начальнику училища комбригу Акапяну, он защитил. Товарищ маршал, я уверен, что отца арестовали по ошибке, органы разберутся и его отпустят. Я люблю свою профессию, на мое обучение потрачены народные деньги. Отчислять меня нечестно, потому что отец не виноват, да и я тоже. Товарищ маршал! Когда меня отчисляли, комиссар хотел часы забрать, а я ему сказал, что верну их только товарищу наркому Ворошилову. Это письмо я отправлю с пакетом, куда и вложу подаренные Вами часы. Если я не достоин этой награды, то возвращаю ее Вам сам, добровольно. Товарищ маршал, разберитесь, пожалуйста, потому что я правда не виноват. И отец тоже.
— Вот тебе раз!.. — растерянно произнес маршал. — Его-то за что? Черт возьми наших комиссаров! Надо же меру знать!
Ворошилов раздраженно сунул письмо в карман. На двенадцать часов у Сталина было назначено совещание, и он собирался ехать к нему. Нарком давно хотел поговорить с ним о том, чтобы хоть немного ослабили репрессии в армии. «Так вычистим, что воевать некому будет… — думал он, сидя в машине. — Но, с другой стороны, у этого мальчишки взяли отца, пойдет ли он воевать после этого за страну? Может, и правильно, что его отчислили? Черт побери, как все запуталось… И все-таки надо Ежова немного одернуть! Много на себя берет, карлик кровавый…» [22]
Через двадцать минут Ворошилов входил в кабинет Сталина. Поздоровались. Ворошилов прошел к своему постоянному месту, неслышно ступая по густому ворсу ковровой дорожки. Он все еще колебался, говорить Сталину о странном пакете, который передал ему сегодня Хмельницкий, или разобраться в ситуации самому. «Нет, — в конце концов решил нарком, — вопрос касается не только этого курсанта. Проблема намного шире, речь идет о боеспособности армии, значит, говорить надо…»
В это время в кабинет зашли Молотов и Мехлис, поздоровались и направились к своим местам.
— Товарищ Сталин, я просил бы обсудить один вопрос, не входящий в повестку сегодняшнего совещания, — сказал Ворошилов.
Сталин, еще не севший за общий стол, разрывал папиросы и набивал табаком свою знаменитую трубку. Пальцы его на мгновение застыли — он не любил неожиданностей, — но потом продолжили свою работу.
— Говори. — Он поднес зажженную спичку к трубке и начал ее раскуривать.
— Сегодня я получил один очень интересный пакет. — Ворошилов положил на стол перед собой золотые часы и вскрытое письмо курсанта Тысевича. — В марте я проверял Орловское училище бронетанковых войск. Этот курсант, второкурсник, так стрелял из танковой пушки, что удивил даже меня. Без подделки, по-настоящему. Я сам указал цель, сам выбрал курсанта… Тогда я подарил ему вот эти часы. Снял с руки и подарил. Сегодня он вернул их мне. Вот его письмо, прочитать?
— Смотри, какой смелый! Читай…
Ворошилов прочитал письмо Тысевича. Молотов, внимательно выслушав, сказал то же самое, о чем полчаса назад думал Ворошилов, даже выразился почти теми же словами.
— Знаешь, Коба, я не говорю, что армию не надо чистить, но Ежов уж слишком много берет на себя! В атаку будут ходить не маршалы, а вот эти вчерашние курсанты. Что касается приказа в связи с польской разведкой, он был абсолютно правильным, но подобные случаи с отчислением — явный перегиб. Ты же знаешь, как у нас: заставь дурака Богу молиться, так он не только лоб расшибет, но и половицы проломит.
Молотов слегка заикался, но это не мешало ему выражать свою мысль точно и ясно. Мехлис молчал, ждал реакции Сталина.
— Допустим, Тысевича я своим приказом восстановлю, но отчисленных курсантов по стране тысячи! Это же сколько денег на ветер! Мы даем указания сокращать сроки учебы, а они еще и курсантов отчисляют… — Ворошилов намеренно упомянул о деньгах, зная, что, хотя Сталин и не жалеет ничего для армии, но деньгам счет ведет.
Сталин ничего не сказал. Он молча прошелся по дорожке, пыхнул трубкой и уселся за длинным столом. Мехлис проводил его задумчивым взглядом, но так ничего и не сказал.
— Хорошо. Приступим. Товарищ Молотов…
После возвращения в наркомат Ворошилов вызвал Хмельницкого.
— Рафаил, вот это, — сказал нарком, вытаскивая из кармана галифе часы и кладя их на стол, — вернуть Тысевичу перед строем всего училища. Комиссара, как его там…
— Бригкомиссар Бекасов, — услужливо подсказал Хмельницкий, который за это время успел навести все необходимые справки.
— Вот-вот, Бекасова — в шею, начальнику училища…
— Комбриг Акапян…
— Выговор. И еще… Надо бы поговорить с начальниками академий и училищ, чтобы не очень увлекались отчислением курсантов. К этому делу огульно подходить нельзя. Тут думать надо!
— Есть, товарищ нарком.
— Вот так вот…
В тот же день в Орловское бронетанковое училище спецсвязью был отправлен пакет с часами и запиской на личном бланке наркома Ворошилова:
Комбригу Акапяну. Курсанта Тысевича в училище восстановить, часы вернуть перед строем. Акапян, что ж ты такого курсанта не отстоял, мать твою?!
Предусмотрительный Хмельницкий вложил в пакет с запиской наркома нынешний адрес Тысевича. Немного подумав, он уже за своей подписью приготовил письмо райвоенкому г. Смелы.
С получением настоящего письма Вам надлежит разыскать и обеспечить отправку в г. Орел, училище бронетанковых войск, Тысевича Петра Николаевича, проживающего…
Письмо за подписью генерала Хмельницкого было немедленно отправлено спецсвязью в г. Смелу Черкасской области.
Хмельницкий прикинул, надо ли писать письмо самому курсанту, потом подумал, что и так слишком много чести для вчерашнего пацана, тем более что военком все организует. После этого письмо Тысевича, с пометкой Хмельницкого «восстановлен», было подшито в одну из бесчисленных папок, и через десять минут генерал, а тем более Ворошилов, о нем забыли, занятые многочисленными и гораздо более важными делами.
Сталин не забывал ничего, не забыл он и курсанта Тысевича. Оставшись один, он достал из зеленой пачки любимую «Герцеговину Флор», чиркнул спичкой и с наслаждением затянулся.
22
Нарком НКВД СССР Ежов был очень маленького роста — 1,54 м.