Мишель отправил Дуну в разведку. Вернувшись, тот рассказал следующее. Батальон сэра Чарльза стоял лагерем на выходе из ущелья со стороны Лахора. Полковник ограничился тем, что перекрыл южную дорогу к столице и ожидал результата первой схватки основных сил обеих армий.
Узнав об этом, Мишель собрал командиров–самовыдви–женцев из местных жителей и предложил им завлечь англичан в ловушку.
Безмятежную тишину ночи нарушал только стрекот кузнечиков. Где–то в вышине ухала вылетевшая на охоту сова. Падающие звезды вспыхивали на небе. Они несли послания людям, как правило, добрые.
«Прекрасная ночь», — сказал себе Мишель, глядя, как падают звезды.
Он не стал загадывать желание. Все было готово к операции. Большая часть его отряда разместилась на примыкав-
ших к узкому входу в ущелье склонах высотой в пятьдесят метров. Солдаты попрятались за деревьями, кустами, в расселинах. Со своих позиций они могли изрешетить англичан стрелами и пулями, когда те выйдут из ущелья. Успех операции зависел от пятидесяти храбрецов, которым было поручено атаковать лагерь со стороны конюшен. Мишель надеялся, что противник, не успев опомниться, бросится в погоню. Атака начнется за полчаса до побудки, когда вражеские солдаты еще будут спать в своих палатках, — их правильные ряды были видны даже ночью.
Мишель вынул из жилетного кармашка часы.
Рассвет еще не засиял над землей, когда горящая стрела вонзилась в стог фуражного сена. Огоньки пламени взвились над некоторыми палатками и над той, возле которой стояли караульные. Тут и там раздались крики «Тревога!» Затрубил горн. Полусонные солдаты, не успев натянуть сорочки, хватали расставленные в козлах винтовки и пытались понять, откуда нападает враг. Они увидели только, как взвихрилась пыль, поднятая всадниками. Остальные нападавшие вскакивали на расседланных лошадей англичан и стремительно уносились в сторону Касура.
— Они уводят лошадей! — крикнул младший офицер–бенгалец.
Солдаты бросились в погоню. Сэр Чарльз Эмингтон с обнаженной саблей в одной руке и с револьвером в другой смотрел, как пехотинцы беспорядочно бегут к входу в ущелье. Он понял, что это ловушка.
— Горнист! Горнист! — заорал он, а потом увидел своего помощника и горстку офицеров, собравшихся у знамени. — Ричард! — позвал он, подходя к ним.
— Нас ждет катастрофа, если мы не удержим солдат, — тяжело дыша, сказал Ричард, пришедший к тому же выводу, что и его начальник.
Горнист так и не объявился. Дым пожара мешал сориентироваться в ситуации. Некоторые офицеры, не подумав, бросились за нападавшими. Более трех четвертей батальона оказались зажатыми между склонами ущелья. Самые смелые пытались вскарабкаться наверх. Их встретили ружейным залпом.
— Создадим линию обороны в двухстах шагах от выхода из ущелья, там, где по обе стороны дороги высятся валуны, — приказал сэр Чарльз. — Верните людей назад ударами прикладов и сабель!
Он отдал подчиненным еще ряд распоряжений. На выходе из разоренного лагеря он и его спутники увидели горниста, лежавшего поверх другого убитого. В груди у него торчала стрела.
— Ему уже ничем не поможешь, — сказал Ричард, опустившись на колено перед телом.
Он поднял горн и встал, чтобы изо всех сил протрубить сбор.
Глава 45
Ну зачем только она зашла так далеко на северо–запад!
Три–Глаза сердилась сама на себя. «Я в Кашмире! В Кашмире!» — с досадой повторяла она.
Никогда не заходила она так далеко. С того самого дня, как она покинула Варанаси, в глубине ее души поселился страх, а это — не лучший товарищ в дальнем путешествии. Она брела по этой гористой местности, откуда недалеко было до заснеженных Гималаев, искренне жалея ее обитателей.
Когда она вошла в город Шринагар, у нее появилось ощущение, что легкие вот–вот разорвутся. Климат здесь был благоприятным, но дышалось тяжело, и все тело болело. Старые ноги продолжали служить ей только потому, что она пила усмиряющие боль целебные настои и жевала корешки, оказывавшие общеукрепляющее действие.
Она шла вот уже три дня. С повозкой она распрощалась у начала горной тропы. Не прояви она излишней осторожности, могла бы спокойно добраться на ней до Лахора. Вместо этого она последовала за толпой, состоявшей из животноводов, тибетских монахов, торговцев и арабов–паломников. Никто из них не согласился взять ее к себе в повозку, даже за деньги.
Демоново отродье! Она ненавидела тибетцев и арабов. Судьба явно насмехалась над ней: святой город Шринагар просто кишел буддистами и мусульманами! Они говорили на своих непонятных нечестивых языках и украдкой поглядывали на нее, считая вестницей несчастий. В городе индусов и сикхов тоже было немало. Шринагар находился под властью сикхов: махараджа из рода принцев Лахора по имени Гулаб Сингх недавно вступил во владение построенным еще при Моголах дворцом. Три–Глаза недолюбливала сикхов и с недоверием относилась к их религиозным воззрениям, особенно к идее вселенской любви, причем любви ко всем людям без исключения.
Три–Глаза поправила на плечах веревки своей котомки и, зло ударяя посохом о землю, потащилась к центру города, в котором было много каналов и мостов. В садах, окружающих дома, в изобилии росли деревья и цветы. Воды здесь было предостаточно. Она поступала из озера Дал, питая фонтаны, вокруг которых, как сороки, стрекотали женщины. Они поспешили уйти, когда Три–Глаза остановилась, чтобы напиться.
Индийский квартал располагался в окрестностях храмов Шанкарачарьи и Пандреты. Однако незадолго до того, как вступить на территорию, заселенную единоверцами, Три–Глаза пришлось пересечь арабскую часть города и пройти мимо величественного здания, возле которого было многолюдно. Она ощутила исходящую от храма силу, веру, которая его переполняла. «Мечеть Хазратбал», — мысленно произнесла она, испытывая смешанную со страхом ненависть.
Эту святыню весьма почитали. По легенде, она была построена для сохранения волоса Пророка. Если бы не крайняя усталость, Три–Глаза прошла бы к южным воротам и постаралась как можно дальше уйти от этого города и вообще из Кашмира. Она думала о поручении Ранги, о приговоренной к смерти Амии, которой звезды пророчили долгую жизнь. Последняя мысль заставила ее насторожиться: она прекрасно помнила день, когда сама предсказала, что девочке предстоит прожить миллионы гхати.
Ускоряя шаг, она шла вдоль широкого канала, по которому плыли груженные фруктами и овощами барки, потом обогнула деревянные дома в несколько этажей, старательно обходя расставленные на перекрестках статуи Будды, и, наконец, добралась до индийского квартала. Но радоваться было рано: здешние индусы говорили на кашмири и пенджаби — языках, которыми она редко пользовалась. Проклиная про себя трудности, которые приходилось преодолевать с момента, когда она только переступила границу этого края крестьян и горнорабочих, Три–Глаза стала расспрашивать местных жителей.
В городе имелось пять ашрамов, и она рассчитывала отдохнуть в одном из них. Торговец хлебом указал ей место, где предавался медитациям священнослужитель. Туда она и направилась. Представившись брахману вышивальщицей из Дели, которая идет к сестре на север, в Таксилу, она сообщила о своем намерении остановиться здесь на ночь. Не прикоснувшись к воде и горсти риса, по традиции предлагаемым путешественникам, она с выражением отвращения на лице высыпала на землю угощение — для мышей и тараканов, взяла циновку, легла, свернувшись калачиком, и тотчас же погрузилась в спасительный сон.
Пробуждение было мучительным. Три–Глаза показалось, что она не может распрямить руки и ноги. Что–то больно давило на живот. Пол под ней мерно раскачивался. Она вздохнула, из груди вырвался стон.
Ее грубо осадили на урду:
— Заткнись, ведьма!
На урду? Это было странно. Зачем кому–то говорить на урду в пакистанской глубинке?
Однако Три–Глаза ждали новые неприятные открытия. Осмотревшись, она невольно вскрикнула. Ее привязали к деревянной раме, а рама эта лежала на дне крытой повозки. Рядом сидел мужчина, не сводя с нее безжалостных угольно–черных глаз.