— Юрий Котлов, по батюшке — Григорьевич, — представился я, хотя почти не сомневался, что купен в курсе, кто я такой и как меня звать. Но традиции следовало соблюдать.
— Много наслышан о тебе, Юрий. Сначала от купца Святослава Корнеевича, уважаемого торгового человека, коего дочь ты из плена с блеском вызволил, потом от Крякутного, нынешнего твоего нанимателя. Духовный отец мой, настоятель Кирилл, от тебя в восторге полнейшем. В городе опять же за столь короткое время твоего пребывания показать себя успел.
— Гаврила, ты на меня поглядеть приехал и похвалить? Так я не золотой талер — дело сказывай.
— Точно, и о характере твоем непростом говорили — так оно и есть.
Пока одно сплошное словоблудие.
— Дорогой гость! Ежели дело ко мне, давай о деле поговорим. Коли пустой разговор — извини, свои дела у меня.
— Экий торопыга. Конечно, дело есть, не приехал бы попусту. То, что есть дело, я сразу понял, как услышал фамилию. Кто же, в Нижнем проживая, не знает одного из богатейших людей города? В лицо я его не знал, но фамилия на слуху: серьезная фамилия, уважаемая.
Но купец тянул время, начав разговор о погоде, о цепах на урожай. Потом внезапно, будто бы вспомнив что-то, спросил:
— Не хочешь от Крякутного ко мне перейти? Вдвое от Ивана платить буду. И работа та же — меня охранять да товар мой беречь.
— Крякутный не простой наниматель, меня с ним связывают не только дела. Когда у жены татары дом спалили, он приютил, работу дал. Деньги — дело наживное, хорошо, когда они есть. Но и совесть быть должна.
— Втрое плачу.
Я отрицательно покачал головой.
— За такие деньги и найми троих, втрое лучше будет.
— Удачлив ты больно, умен зело. Кто мог помыслить, что по смерчу из пушки стрелять надо. Есть у меня охранники — как без них, только сила у них есть, а мыслить не могут. Откель тогда удача возьмется? Я ведь богат не потому, что на печи лежу. Благоволение Господне нужно, это понятно. Но на Бога надейся, а сам не плошай. Ничего бы у меня не получилось, коли на семь шагов вперед бы не просчитывал. И людей стараюсь к себе взять таких же, чтобы опереться можно было, не подвели и исполнили в точности, что хочу.
— Нет, купец. После знакомства с тобой уважения к фамилии твоей прибавилось, но не могу. Это мое последнее слово.
Купец вскочил, заходил по трапезной. Лицо его покраснело, видно — не привык встречать отказа. Обычно, когда говорят — это мое последнее слово, продолжать далее разговор — пустое. Но купец уселся снова.
— Ладно, не хотел вот так, сразу, но придется. Дочь у меня есть, Антонина, пятнадцати годов, на выданье девка, красавица — вся в мать. Снюхалась с боярином местным, Илюшкой Лосевым. Так себе боярин. Ликом красив, врать не буду, однако беден, можно сказать, гроша ломаного за душой нет, а гонору — на пятерых хватит. Мы уж с ним по-хорошему — дескать, не пара она тебе, боярин. По-отцовски ее увещевал: «Найду я тебе достойного мужа из купеческого сословия». — «Нет, — кричит, — я его больше жизни люблю!» Что ты будешь делать! Уж мать ее за косы таскала, я вожжами поучил, да видно, без толку… Надысь дочка пропала, сказала — с подружками гулять, на посиделки, и до сих пор дома не объявлялась. Я — домой к Илюшке, а его и след простыл, сбег. Домашние сказали — оседлал лошадь и уехал, не сказав, куда. Еще и надо мной насмехались — мол, за дочерью смотреть лучше надо.
— От меня- то чего хочешь?
В принципе, я уже и сам понял, что он хочет, после его последних слов.
— Найти бы их, обоих найти. Антонину в доме запру да замуж выдам, а Илюшку — под суд княжеский, неча девиц соблазнять.
— Помилуй Бог, Гаврила! Где же их искать, Русь большая.
— Потому к тебе и пришел, что удачлив ты да умом не обижен.
— А если любовь у них?
— Да пусть любит кого желает. Жениться на ней он не хочет — не боярского-де звания девица. А в блуде — нельзя. Семья быть должна, детишки от законного супруга. Для кого я приданое собирал? Позор-то какой на мою голову! Теперь и мужа достойного не сыскать, порченая девка. А уж как мы ее холили да лелеяли, ни в чем отказа не знала. Старший сын весь в меня, серьезный. А любимица вон чего вытворила! Ну, вернется — я ей покажу, как фамилию чернить, ровно подлого сословия, а не купеческого. Ну так что, возьмешься ли?
— С Иваном как быть? Он днями с товаром во Владимир собирался.
— Мне бы твое согласие получить, а с Иваном я договорюсь. На худой конец, ему своих охранников одолжу, мало будет двух-трех человек дам.
— Хорошо, договаривайся с Иваном. Коли согласен он будет, попробую сыскать твою дочь, но ручаться не могу. Парсуна ее есть ли?
— Нет, — развел руками купец. — Как-то не довелось мастера встретить, чтобы лик ее написать.
— Как же мне ее искать, когда я ничего, кроме имени не знаю? Куда отправилась — неизвестно, как выглядит — непонятно.
Купец огладил бороду.
— И правда. Вот что: дочка на мать похожа очень, только моложе. Может, на родительницу поглядишь?
Пришлось согласиться, хотя все это — очень относительно.
Мы с купцом на его возке поехали к нему домой. Правил лошадью он сам — приехал без кучера, хотя и люди есть, и в деньгах не стеснен. Вероятно, хотел, чтобы его поездка ко мне осталась тайной.
Дом купца впечатлял: раза в два больше, чем у Крякутного, первый этаж из камня, еще два — бревенчатые. В окнах — не слюда, а настоящее стекло, большая редкость в силу дороговизны. Да и везти стекло приходилось из-за моря — не делали его пока на Руси. Двор выложен дубовыми плашками — очень удобно, грязи после дождя нет, долговечно. Во дворах победнее двор застилали соломой, и ее почти каждый день приходилось менять.
Мы прошли в дом и сразу в трапезную. Еще в сенях расторопная прислуга выскочила за указаниями.
— Супружницу ко мне! Прислуга исчезла.
Через пару минут, едва мы уселись, в комнату вплыла — по-другому не скажешь — лебедь белая. Красавица лет тридцати пяти — тридцати семи, с толстой русою косой из-под кокошника, стройным станом и горделивой походкой. Пава! Почему-то мне вспомнились слова из известного кино: «Бровьми союзна, губы алые…», ну и еще что-то в этом духе. Действительно хороша!
Красавица увидела, что хозяин не один, а с гостем, и быстро вышла, чтобы вернуться с серебряной ендовой, полной хмельной медовухи. Я, как принял из ее рук ендову, ахнул — здесь же литра полтора. Вручив ковш, хозяйка поклонилась. Делать нечего: хоть и не хотелось пить, а надо. Медовуха была очень хороша, и я осилил ендову без особого труда. Перевернув, я с поклоном вручил ее хозяйке.
— Присаживайся, хозяюшка любимая, Аграфена Власьевиа! Познакомься — Юрий, Григорьев сын.
Я привстал, отвесил поклон и принялся изучать ее лицо, пытаясь определиться с приметами, запомнить особенности. Она же, взглянув, отвела глаза.
Гавриле явно не понравилось, что я так бесстыдно пялюсь на его супругу.
— Ну все, мать, иди — небось, дел полно. Аграфена встала и, покачивая бедрами — неплохими бедрами, между прочим, — вышла.
— Запомнил? Вот дочь такая же, только моложе. Я с утра к Ивану подъеду, обговорю — как тебя освободить на время. Сейчас тебя отвезут домой. — Взяв со стола колокольчик, он позвонил. Явившемуся слуге кивнул на меня: — Отвезешь человека, куда скажет.
Я испросил согласия купца на разговор с его женой и, получив его, раскланялся с Гаврилой и вышел, попросив слугу провести меня к хозяйке.
Аграфена была одна в своей комнате, вышивала какую-то тряпицу. Она посмотрела на меня Удивленно.
— Муж твой меня подрядил дочь искать. Аграфена, всплеснув руками, бросила вышивку.
— Это же надо, паршивка такая!
Я прервал ее справедливые возмущенные речи. — Можно посмотреть комнату Антонины? — Конечно, я сейчас покажу.
В комнате — я бы даже назвал ее девичьей светлицей — было чисто и очень уютно.
— А скажи, хозяюшка, у дочки были драгоценности — ну серьги, кольца, цепочки, височные кольца, подвески?