— Думаю — чем вознаградить тебя за труды ратные?
— Сколько дашь, отец Кирилл, столько и возьму. Мы о сумме не договаривались.
— То так.
Настоятель вздохнул, отцепил с пояса ключи, открыл маленькую дверцу в стене, долго там
возился; повернувшись, положил передо мной кучку серебряных рублей, навскидку — около двадцати. Не сказать, что много, но у купца я получал за месяц вдвое меньше. Помолчав, молвил:
— А что же такого ты показывал отцу Никодиму?
— То меж нами останется, не обижайся.
— Огонь показать можешь?
Я подошел к печи, перед которой лежали поленья, бросил полено в печь и, не закрывая дверцу, отошел. Заинтересованный настоятель подошел поближе. Я протянул руку, и с пальцев сорвалось голубое пламя. Полено вспыхнуло.
— Однако! В первый раз чудо такое вижу. Никодим, святой отец, говорил, что ты — человек необычный, но верно говорят — лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Об увиденном молчать буду, но в грамотках запишу. Ладно, иди, отдыхай — заслужил. От всей братии поклон низкий.
Настоятель поклонился, я ответил тем же.
Утром меня снова разбудил монастырский колокол: монахи спешили на службу. И мне пора.
Иноки вывели мне оседланного коня, открыли ворота. Впереди — дорога в Нижний, впереди — приключения. Ох, и люблю я это дело!
ГЛАВА V
Я подъезжал к Нижнему; уже показался посад, когда солнце скрылось за тучу. Был я в благодушном настроении — как же, помог настоятелю монастыря, деньжат маленько заработал, — и не стазу заметил, что городские жители ведут себя странно — хватают детей, разбегаются по домам, закрывают ставим на окнах.
Что происходит? Опять татары? В сердце закралась тревога.
Я остановил коня подле мужика, что спокойно стоял, наблюдая за происходящим.
— Здоровьичка желаю, земляк. Что случилось, чего это все бегают?
— А ты назад посмотри.
Я обернулся. Из тучи к земле тянулась темная воронка. Даже издалека было видно, как она крутится и движется на город. По-русски это смерч, в Америке его называют торнадо.
Я пришпорил коня, намереваясь попасть домой раньше смерча. Память услужливо подсказала о прочитанной давным-давно книге, где описывалось, как моряки на море стреляли в торнадо из пушек ядрами и как, к всеобщему удивлению, воронка рассыпалась на более мелкие, затем бесследно исчезавшие струйки.
Надо попробовать. Если смерч доберется до города — быть беде. Посрывает крыши, поразваливает избы из тех, что подряхлев, повалит деревья, а уж птицы погубит несчитано. Что для смерча хилый курятник?
В кремле тоже видели смерч и готовились — убирали вещи в дома, закрывали двери храмов. Я влетел в крепость на лошади: не положено верховому, по правилам — надо было спешиться и вести лошадь в поводу, но время не терпело.
На мое счастье Симский был во дворе, распоряжался. Остановив коня, я спрыгнул. Воевода глянул недовольно. Едва поздоровавшись, я спросил:
— Большие пушки есть на стенах?
— Что еще-то случилось? Опять татары? — встревожился воевода.
— Нет, не татары. Дозволь из пушки по смерчу стрельнуть!
— Да ты здоров ли, Георгий?
— Воевода, времени нет, дозволь пальнуть два раза. Воевода поскреб в затылке, подозвал дружинника:
— Проводи, пусть пальнет.
Мы бегом взобрались на башню — это была Борисоглебская. Скучавший на башне дружинник сначала было кинулся нам наперерез, но сопровождавший меня ратник успокоил:
— Воевода разрешил пальнуть два раза. Тут и я подал голос:
— Заряжены ли пушки?
— То мне неведомо, — ответил стражник. — Для огненного боя пушечный наряд есть.
Я сунул руку в ствол: пыж на месте, стало быть, заряжена. Проверил вторую пушку, только не рукой — банником, уж больно ствол был длинен, как на единороге. Подсыпал свежего пороха к запальному отверстию. Поискал глазами — есть ли раскаленный прут. Есть, стражник службу нес добросовестно — в дальнем углу на камнях рдели тлеющие угольки, на них лежал железный прут с раскаленным концом. Наверное, сначала выстрелю из единорога — у него ствол длиннее.
Я навел орудие, подбивая деревянный клинышек киянкой, прицелился прямо в центр гигантской воронки, опустившейся из тучи на землю. Перекрестился — ну, была не была, — и поднес раскаленный конец прута к пороху. Вспыхнул огонь, через пару секунд грянул выстрел. Ядро с шелестом ушло к смерчу. Оба дружинника напряженно смотрели на воронку, ожидая результата.
Сначала ничего не происходило, потом воронка стала расширяться, вращение ее ускорилось.
— Помогайте! — крикнул я, кинувшись к другой пушке. Ухватившись за лафет пушки, я стал доворачивать ствол. Оба дружинника налегли на станину. Пушка сдвинулась, встала стволом точно по воронке. В последний момент я решил выстрелить повыше, подбил клинья и поднес запал. Ядро, оставив дымный след, ушло к смерчу, попав в воронку значительно выше первого попадания.
И случилось чудо. Воронка, только что грозно ревевшая и предвещающая разрушения, разбилась на тоненькие струйки и пропала. Только лица обдало ветром.
Природа стихла, как перед дождем. Ну и ладно, дождь — не смерч.
На башню ворвались люди из пушечного наряда.
— Кто стрелял? Кто разрешил?
— Я стрелял, с разрешения воеводы.
— Куда?
— Вон, в смерч.
Пушкари заржали. Стражник из дружинников молча подошел, взял старшего из пушкарей под локоть, подвел к бойнице:
— Сам смотри!
Все прильнули к бойницам, покрутили головами, ища смерч. Только тучка на небе осталась.
— И чего ржете, дурни? Георгий город от разрушения спас, а вы — хихикать. Уж бока отлежали, сами, небось, стрельнуть могли. Сами не сообразили, а над другими насмехаетесь!
Пристыженные пушкари поспешили убраться из башни. Следом пошел и я. Негоже бросать коня непривязанным. К моему удивлению, коня под уздцы держал дружинник из младших.
— Воевода где?
— На стене. Ты на башню побег, а он — на стену, смотреть, что получится.
Я уже собрался сесть в седло, как заметил воеводу. Хабар подошел, посмотрел на меня пристально.
— Это ты где же такое видел — из пушки но смерчу стрелять?
— Сам не видел, воевода, врать не буду, но люди знающие рассказывали, что на море такое делали — помогало.
— Надо же, я уж подумал — тебя Бог разума лишил. Молодец, большую беду отвратил. Ты… это… не держи на меня обиды, что в порубе сидел. Сам пойми — после осады татарской еще злость не прошла, а тут со лжою на тебя. Вижу — польза от тебя для города есть. Ты ведь не местный?
— Ага, — подтвердил я, взлетел в седло, махнул рукой на прощание и тронул коня. Не нравятся мне эти вопросы — откуда, кто родители?
На следующее утро я проснулся если не знаменитым, то популярным точно. Со мной раскланивались незнакомые люди, на торгу сбрасывали цены. Елена, придя домой, поведала, что слышала разговор, дескать, не иначе, как ядро из пушки было освященным, и даже что это был не смерч, а чуть ли не Змей Горыныч. Я вдоволь посмеялся над сплетнями. Но история имела продолжение.
Через несколько дней после избавления от смерча у дверей дома остановился возок. В ворота постучали, Елена пошла открывать, я же был занят на заднем дворе. Открыв калитку, жена впустила гостя и прибежала звать меня.
— К тебе гость приехал, иди.
Хм, я никого не ждал, но коли приехал гость — надо встретить. Во дворе стоял довольно упитанный мужчина лет сорока, с окладистой и ухоженной бородой, в богатой ферязи с жемчужными пуговицами. Из-под ферязи виднелась шелковая ярко-красная рубашка. Гость постукивал носком сапога по земле, проявляя нетерпение. От гостя просто за версту несло большими деньгами. Он склонил голову в приветствии:
— Мир дому сему, благоденствие хозяевам! Я слегка поклонился, пригласил гостя в дом.
Мы прошли в трапезную. Лена принесла ковш с медовухой, гость выпил, поклонился, перевернул ковшик, показывая, что он пуст. Мы уселись.
— Я — Перминов Гавриил, по батюшке — Лукич, купец.